Не за­ме­чая ни­ко­го во дворе, он про­шаг­нул в во­ро­та и как раз уви­дал, сей­час же близ ворот, при­ла­жен­ный у за­бо­ра жёлоб (как и часто устра­и­ва­ет­ся в таких домах, где много фаб­рич­ных, ар­тель­ных, из­воз­чи­ков и проч.), а над же­ло­бом, тут же на за­бо­ре, над­пи­са­на была мелом все­гдаш­няя в таких слу­ча­ях остро­та: «Сдесь ста­но­вит­ца воз пре­ще­но». Стало быть, уж и тем хо­ро­шо, что ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, что зашел и оста­но­вил­ся. «Тут всё так разом и сбро­сить где-ни­будь в кучку и уйти!»

Огля­дев­шись ещё раз, он уже за­су­нул и руку в кар­ман, как вдруг у самой на­руж­ной стены, между во­ро­та­ми и же­ло­бом, где всё рас­сто­я­ние было ши­ри­ною в аршин, за­ме­тил он боль­шой неотёсан­ный ка­мень, при­мер­но, может быть, пуда в пол­то­ра весу, при­ле­гав­ший прямо к ка­мен­ной улич­ной стене. За этою сте­ной была улица, тро­туар, слыш­но было, как шны­ря­ли про­хо­жие, ко­то­рых здесь все­гда не­ма­ло; но за во­ро­та­ми его никто не мог уви­дать, разве зашёл бы кто с улицы, что, впро­чем, очень могло слу­чить­ся, а по­то­му надо было спе­шить.

Он на­гнул­ся к камню, схва­тил­ся за вер­хуш­ку его креп­ко, обе­и­ми ру­ка­ми, со­брал все свои силы и пе­ре­вер­нул ка­мень. Под кам­нем об­ра­зо­ва­лось не­боль­шое углуб­ле­ние; тот­час же стал он бро­сать в него всё из кар­ма­на. Кошелёк пришёлся на самый верх, и всё-таки в углуб­ле­нии оста­ва­лось ещё место. Затем он снова схва­тил­ся за ка­мень, одним обо­ро­том пе­ре­вер­нул его на преж­нюю сто­ро­ну, и он как раз пришёлся в своё преж­нее место, разве не­мно­го, чуть-чуть ка­зал­ся по­вы­ше. Но он подгрёб земли и при­да­вил по краям ногою. Ни­че­го не было за­мет­но.

Тогда он вышел и на­пра­вил­ся к пло­ща­ди. Опять силь­ная, едва вы­но­си­мая ра­дость, как да­ве­ча в кон­то­ре, овла­де­ла им на мгно­ве­ние. «Схо­ро­не­ны концы! И кому, кому в го­ло­ву может прий­ти ис­кать под этим кам­нем? Он тут, может быть, с по­стро­е­ния дома лежит и ещё столь­ко же про­ле­жит. А хоть бы и нашли: кто на меня по­ду­ма­ет? Всё кон­че­но! Нет улик!»  — и он за­сме­ял­ся. Да, он пом­нил потом, что он за­сме­ял­ся нерв­ным, мел­ким, не­слыш­ным, дол­гим сме­хом, и всё сме­ял­ся, всё время, как про­хо­дил через пло­щадь. Но когда он сту­пил на К-й буль­вар, где тре­тье­го дня по­встре­чал­ся с тою де­воч­кой, смех его вдруг прошёл. Дру­гие мысли по­лез­ли ему в го­ло­ву.

(Ф. М. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Не за­ме­чая ни­ко­го во дворе, он про­шаг­нул в во­ро­та и как раз уви­дал, сей­час же близ ворот, при­ла­жен­ный у за­бо­ра жёлоб (как и часто устра­и­ва­ет­ся в таких домах, где много фаб­рич­ных, ар­тель­ных, из­воз­чи­ков и проч.), а над же­ло­бом, тут же на за­бо­ре, над­пи­са­на была мелом все­гдаш­няя в таких слу­ча­ях остро­та: «Сдесь ста­но­вит­ца воз пре­ще­но». Стало быть, уж и тем хо­ро­шо, что ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, что зашел и оста­но­вил­ся. «Тут всё так разом и сбро­сить где-ни­будь в кучку и уйти!»

Огля­дев­шись ещё раз, он уже за­су­нул и руку в кар­ман, как вдруг у самой на­руж­ной стены, между во­ро­та­ми и же­ло­бом, где всё рас­сто­я­ние было ши­ри­ною в аршин, за­ме­тил он боль­шой неотёсан­ный ка­мень, при­мер­но, может быть, пуда в пол­то­ра весу, при­ле­гав­ший прямо к ка­мен­ной улич­ной стене. За этою сте­ной была улица, тро­туар, слыш­но было, как шны­ря­ли про­хо­жие, ко­то­рых здесь все­гда не­ма­ло; но за во­ро­та­ми его никто не мог уви­дать, разве зашёл бы кто с улицы, что, впро­чем, очень могло слу­чить­ся, а по­то­му надо было спе­шить.

Он на­гнул­ся к камню, схва­тил­ся за вер­хуш­ку его креп­ко, обе­и­ми ру­ка­ми, со­брал все свои силы и пе­ре­вер­нул ка­мень. Под кам­нем об­ра­зо­ва­лось не­боль­шое углуб­ле­ние; тот­час же стал он бро­сать в него всё из кар­ма­на. Кошелёк пришёлся на самый верх, и всё-таки в углуб­ле­нии оста­ва­лось ещё место. Затем он снова схва­тил­ся за ка­мень, одним обо­ро­том пе­ре­вер­нул его на преж­нюю сто­ро­ну, и он как раз пришёлся в своё преж­нее место, разве не­мно­го, чуть-чуть ка­зал­ся по­вы­ше. Но он подгрёб земли и при­да­вил по краям ногою. Ни­че­го не было за­мет­но.

Тогда он вышел и на­пра­вил­ся к пло­ща­ди. Опять силь­ная, едва вы­но­си­мая ра­дость, как да­ве­ча в кон­то­ре, овла­де­ла им на мгно­ве­ние. «Схо­ро­не­ны концы! И кому, кому в го­ло­ву может прий­ти ис­кать под этим кам­нем? Он тут, может быть, с по­стро­е­ния дома лежит и ещё столь­ко же про­ле­жит. А хоть бы и нашли: кто на меня по­ду­ма­ет? Всё кон­че­но! Нет улик!»  — и он за­сме­ял­ся. Да, он пом­нил потом, что он за­сме­ял­ся нерв­ным, мел­ким, не­слыш­ным, дол­гим сме­хом, и всё сме­ял­ся, всё время, как про­хо­дил через пло­щадь. Но когда он сту­пил на К-й буль­вар, где тре­тье­го дня по­встре­чал­ся с тою де­воч­кой, смех его вдруг прошёл. Дру­гие мысли по­лез­ли ему в го­ло­ву.

(Ф. М. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Не за­ме­чая ни­ко­го во дворе, он про­шаг­нул в во­ро­та и как раз уви­дал, сей­час же близ ворот, при­ла­жен­ный у за­бо­ра жёлоб (как и часто устра­и­ва­ет­ся в таких домах, где много фаб­рич­ных, ар­тель­ных, из­воз­чи­ков и проч.), а над же­ло­бом, тут же на за­бо­ре, над­пи­са­на была мелом все­гдаш­няя в таких слу­ча­ях остро­та: «Сдесь ста­но­вит­ца воз пре­ще­но». Стало быть, уж и тем хо­ро­шо, что ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, что зашел и оста­но­вил­ся. «Тут всё так разом и сбро­сить где-ни­будь в кучку и уйти!»

Огля­дев­шись ещё раз, он уже за­су­нул и руку в кар­ман, как вдруг у самой на­руж­ной стены, между во­ро­та­ми и же­ло­бом, где всё рас­сто­я­ние было ши­ри­ною в аршин, за­ме­тил он боль­шой неотёсан­ный ка­мень, при­мер­но, может быть, пуда в пол­то­ра весу, при­ле­гав­ший прямо к ка­мен­ной улич­ной стене. За этою сте­ной была улица, тро­туар, слыш­но было, как шны­ря­ли про­хо­жие, ко­то­рых здесь все­гда не­ма­ло; но за во­ро­та­ми его никто не мог уви­дать, разве зашёл бы кто с улицы, что, впро­чем, очень могло слу­чить­ся, а по­то­му надо было спе­шить.

Он на­гнул­ся к камню, схва­тил­ся за вер­хуш­ку его креп­ко, обе­и­ми ру­ка­ми, со­брал все свои силы и пе­ре­вер­нул ка­мень. Под кам­нем об­ра­зо­ва­лось не­боль­шое углуб­ле­ние; тот­час же стал он бро­сать в него всё из кар­ма­на. Кошелёк пришёлся на самый верх, и всё-таки в углуб­ле­нии оста­ва­лось ещё место. Затем он снова схва­тил­ся за ка­мень, одним обо­ро­том пе­ре­вер­нул его на преж­нюю сто­ро­ну, и он как раз пришёлся в своё преж­нее место, разве не­мно­го, чуть-чуть ка­зал­ся по­вы­ше. Но он подгрёб земли и при­да­вил по краям ногою. Ни­че­го не было за­мет­но.

Тогда он вышел и на­пра­вил­ся к пло­ща­ди. Опять силь­ная, едва вы­но­си­мая ра­дость, как да­ве­ча в кон­то­ре, овла­де­ла им на мгно­ве­ние. «Схо­ро­не­ны концы! И кому, кому в го­ло­ву может прий­ти ис­кать под этим кам­нем? Он тут, может быть, с по­стро­е­ния дома лежит и ещё столь­ко же про­ле­жит. А хоть бы и нашли: кто на меня по­ду­ма­ет? Всё кон­че­но! Нет улик!»  — и он за­сме­ял­ся. Да, он пом­нил потом, что он за­сме­ял­ся нерв­ным, мел­ким, не­слыш­ным, дол­гим сме­хом, и всё сме­ял­ся, всё время, как про­хо­дил через пло­щадь. Но когда он сту­пил на К-й буль­вар, где тре­тье­го дня по­встре­чал­ся с тою де­воч­кой, смех его вдруг прошёл. Дру­гие мысли по­лез­ли ему в го­ло­ву.

(Ф. М. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Не за­ме­чая ни­ко­го во дворе, он про­шаг­нул в во­ро­та и как раз уви­дал, сей­час же близ ворот, при­ла­жен­ный у за­бо­ра жёлоб (как и часто устра­и­ва­ет­ся в таких домах, где много фаб­рич­ных, ар­тель­ных, из­воз­чи­ков и проч.), а над же­ло­бом, тут же на за­бо­ре, над­пи­са­на была мелом все­гдаш­няя в таких слу­ча­ях остро­та: «Сдесь ста­но­вит­ца воз пре­ще­но». Стало быть, уж и тем хо­ро­шо, что ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, что зашел и оста­но­вил­ся. «Тут всё так разом и сбро­сить где-ни­будь в кучку и уйти!»

Огля­дев­шись ещё раз, он уже за­су­нул и руку в кар­ман, как вдруг у самой на­руж­ной стены, между во­ро­та­ми и же­ло­бом, где всё рас­сто­я­ние было ши­ри­ною в аршин, за­ме­тил он боль­шой неотёсан­ный ка­мень, при­мер­но, может быть, пуда в пол­то­ра весу, при­ле­гав­ший прямо к ка­мен­ной улич­ной стене. За этою сте­ной была улица, тро­туар, слыш­но было, как шны­ря­ли про­хо­жие, ко­то­рых здесь все­гда не­ма­ло; но за во­ро­та­ми его никто не мог уви­дать, разве зашёл бы кто с улицы, что, впро­чем, очень могло слу­чить­ся, а по­то­му надо было спе­шить.

Он на­гнул­ся к камню, схва­тил­ся за вер­хуш­ку его креп­ко, обе­и­ми ру­ка­ми, со­брал все свои силы и пе­ре­вер­нул ка­мень. Под кам­нем об­ра­зо­ва­лось не­боль­шое углуб­ле­ние; тот­час же стал он бро­сать в него всё из кар­ма­на. Кошелёк пришёлся на самый верх, и всё-таки в углуб­ле­нии оста­ва­лось ещё место. Затем он снова схва­тил­ся за ка­мень, одним обо­ро­том пе­ре­вер­нул его на преж­нюю сто­ро­ну, и он как раз пришёлся в своё преж­нее место, разве не­мно­го, чуть-чуть ка­зал­ся по­вы­ше. Но он подгрёб земли и при­да­вил по краям ногою. Ни­че­го не было за­мет­но.

Тогда он вышел и на­пра­вил­ся к пло­ща­ди. Опять силь­ная, едва вы­но­си­мая ра­дость, как да­ве­ча в кон­то­ре, овла­де­ла им на мгно­ве­ние. «Схо­ро­не­ны концы! И кому, кому в го­ло­ву может прий­ти ис­кать под этим кам­нем? Он тут, может быть, с по­стро­е­ния дома лежит и ещё столь­ко же про­ле­жит. А хоть бы и нашли: кто на меня по­ду­ма­ет? Всё кон­че­но! Нет улик!»  — и он за­сме­ял­ся. Да, он пом­нил потом, что он за­сме­ял­ся нерв­ным, мел­ким, не­слыш­ным, дол­гим сме­хом, и всё сме­ял­ся, всё время, как про­хо­дил через пло­щадь. Но когда он сту­пил на К-й буль­вар, где тре­тье­го дня по­встре­чал­ся с тою де­воч­кой, смех его вдруг прошёл. Дру­гие мысли по­лез­ли ему в го­ло­ву.

(Ф. М. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Не за­ме­чая ни­ко­го во дворе, он про­шаг­нул в во­ро­та и как раз уви­дал, сей­час же близ ворот, при­ла­жен­ный у за­бо­ра жёлоб (как и часто устра­и­ва­ет­ся в таких домах, где много фаб­рич­ных, ар­тель­ных, из­воз­чи­ков и проч.), а над же­ло­бом, тут же на за­бо­ре, над­пи­са­на была мелом все­гдаш­няя в таких слу­ча­ях остро­та: «Сдесь ста­но­вит­ца воз пре­ще­но». Стало быть, уж и тем хо­ро­шо, что ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, что зашел и оста­но­вил­ся. «Тут всё так разом и сбро­сить где-ни­будь в кучку и уйти!»

Огля­дев­шись ещё раз, он уже за­су­нул и руку в кар­ман, как вдруг у самой на­руж­ной стены, между во­ро­та­ми и же­ло­бом, где всё рас­сто­я­ние было ши­ри­ною в аршин, за­ме­тил он боль­шой неотёсан­ный ка­мень, при­мер­но, может быть, пуда в пол­то­ра весу, при­ле­гав­ший прямо к ка­мен­ной улич­ной стене. За этою сте­ной была улица, тро­туар, слыш­но было, как шны­ря­ли про­хо­жие, ко­то­рых здесь все­гда не­ма­ло; но за во­ро­та­ми его никто не мог уви­дать, разве зашёл бы кто с улицы, что, впро­чем, очень могло слу­чить­ся, а по­то­му надо было спе­шить.

Он на­гнул­ся к камню, схва­тил­ся за вер­хуш­ку его креп­ко, обе­и­ми ру­ка­ми, со­брал все свои силы и пе­ре­вер­нул ка­мень. Под кам­нем об­ра­зо­ва­лось не­боль­шое углуб­ле­ние; тот­час же стал он бро­сать в него всё из кар­ма­на. Кошелёк пришёлся на самый верх, и всё-таки в углуб­ле­нии оста­ва­лось ещё место. Затем он снова схва­тил­ся за ка­мень, одним обо­ро­том пе­ре­вер­нул его на преж­нюю сто­ро­ну, и он как раз пришёлся в своё преж­нее место, разве не­мно­го, чуть-чуть ка­зал­ся по­вы­ше. Но он подгрёб земли и при­да­вил по краям ногою. Ни­че­го не было за­мет­но.

Тогда он вышел и на­пра­вил­ся к пло­ща­ди. Опять силь­ная, едва вы­но­си­мая ра­дость, как да­ве­ча в кон­то­ре, овла­де­ла им на мгно­ве­ние. «Схо­ро­не­ны концы! И кому, кому в го­ло­ву может прий­ти ис­кать под этим кам­нем? Он тут, может быть, с по­стро­е­ния дома лежит и ещё столь­ко же про­ле­жит. А хоть бы и нашли: кто на меня по­ду­ма­ет? Всё кон­че­но! Нет улик!»  — и он за­сме­ял­ся. Да, он пом­нил потом, что он за­сме­ял­ся нерв­ным, мел­ким, не­слыш­ным, дол­гим сме­хом, и всё сме­ял­ся, всё время, как про­хо­дил через пло­щадь. Но когда он сту­пил на К-й буль­вар, где тре­тье­го дня по­встре­чал­ся с тою де­воч­кой, смех его вдруг прошёл. Дру­гие мысли по­лез­ли ему в го­ло­ву.

(Ф. М. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)