На дру­гой день, про­стив­шись толь­ко с одним гра­фом, не до­ждав­шись вы­хо­да дам, князь Ан­дрей по­ехал домой.

Уже было на­ча­ло июня, когда князь Ан­дрей, воз­вра­ща­ясь домой, въе­хал опять в ту берёзовую рощу, в ко­то­рой этот ста­рый, ко­ря­вый дуб так стран­но и па­мят­но по­ра­зил его. Бу­бен­чи­ки ещё глуше зве­не­ли в лесу, чем месяц тому назад; всё было полно, те­ни­сто и густо; и мо­ло­дые ели, рас­сы­пан­ные по лесу, не на­ру­ша­ли общей кра­со­ты и, под­де­лы­ва­ясь под общий ха­рак­тер, нежно зе­ле­не­ли пу­ши­сты­ми мо­ло­ды­ми по­бе­га­ми.

Целый день был жар­кий, где-то со­би­ра­лась гроза, но толь­ко не­боль­шая тучка брыз­ну­ла на пыль до­ро­ги и на соч­ные ли­стья. Левая сто­ро­на леса была темна, в тени; пра­вая, мок­рая, глян­це­ви­тая, бле­сте­ла на солн­це, чуть ко­лы­ха­ясь от ветра. Всё было в цвету; со­ло­вьи тре­ща­ли и пе­ре­ка­ты­ва­лись то близ­ко, то да­ле­ко.

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с ко­то­рым мы были со­глас­ны,  — по­ду­мал князь Ан­дрей.  — Да где он?»  — по­ду­мал опять князь Ан­дрей, глядя на левую сто­ро­ну до­ро­ги и, сам того не зная, не узна­вая его, лю­бо­вал­ся тем дубом, ко­то­ро­го он искал. Ста­рый дуб, весь пре­об­ражённый, рас­ки­нув­шись ша­тром соч­ной, тёмной зе­ле­ни, млел, чуть ко­лы­ха­ясь в лучах ве­чер­не­го солн­ца. Ни ко­ря­вых паль­цев, ни бо­ля­чек, ни ста­ро­го горя и не­до­ве­рия  — ни­че­го не было видно. Сквозь сто­лет­нюю жёсткую кору про­би­лись без суч­ков соч­ные, мо­ло­дые ли­стья, так что ве­рить нель­зя было, что это ста­рик про­извёл их. «Да это тот самый дуб»,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, и на него вдруг нашло бес­при­чин­ное ве­сен­нее чув­ство ра­до­сти и об­нов­ле­ния. Все луч­шие ми­ну­ты его жизни вдруг в одно и то же время вспом­ни­лись ему. И Аустер­лиц с вы­со­ким небом, и мёртвое уко­риз­нен­ное лицо жены, и Пьер на па­ро­ме, и де­воч­ка, взвол­но­ван­ная кра­со­тою ночи, и эта ночь, и луна  — и всё это вдруг вспом­ни­лось ему.

«Нет, жизнь не кон­че­на в трид­цать один год,  — вдруг окон­ча­тель­но бес­пе­ре­мен­но решил князь Ан­дрей.  — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта де­воч­ка, ко­то­рая хо­те­ла уле­теть в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для од­но­го меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта де­воч­ка, не­за­ви­си­мо от моей жизни, чтобы на всех она от­ра­жа­лась и чтобы все они жили со мною вме­сте!»

(Л. Н. Тол­стой. «Война и мир» )

На дру­гой день, про­стив­шись толь­ко с одним гра­фом, не до­ждав­шись вы­хо­да дам, князь Ан­дрей по­ехал домой.

Уже было на­ча­ло июня, когда князь Ан­дрей, воз­вра­ща­ясь домой, въе­хал опять в ту берёзовую рощу, в ко­то­рой этот ста­рый, ко­ря­вый дуб так стран­но и па­мят­но по­ра­зил его. Бу­бен­чи­ки ещё глуше зве­не­ли в лесу, чем месяц тому назад; всё было полно, те­ни­сто и густо; и мо­ло­дые ели, рас­сы­пан­ные по лесу, не на­ру­ша­ли общей кра­со­ты и, под­де­лы­ва­ясь под общий ха­рак­тер, нежно зе­ле­не­ли пу­ши­сты­ми мо­ло­ды­ми по­бе­га­ми.

Целый день был жар­кий, где-то со­би­ра­лась гроза, но толь­ко не­боль­шая тучка брыз­ну­ла на пыль до­ро­ги и на соч­ные ли­стья. Левая сто­ро­на леса была темна, в тени; пра­вая, мок­рая, глян­це­ви­тая, бле­сте­ла на солн­це, чуть ко­лы­ха­ясь от ветра. Всё было в цвету; со­ло­вьи тре­ща­ли и пе­ре­ка­ты­ва­лись то близ­ко, то да­ле­ко.

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с ко­то­рым мы были со­глас­ны,  — по­ду­мал князь Ан­дрей.  — Да где он?»  — по­ду­мал опять князь Ан­дрей, глядя на левую сто­ро­ну до­ро­ги и, сам того не зная, не узна­вая его, лю­бо­вал­ся тем дубом, ко­то­ро­го он искал. Ста­рый дуб, весь пре­об­ражённый, рас­ки­нув­шись ша­тром соч­ной, тёмной зе­ле­ни, млел, чуть ко­лы­ха­ясь в лучах ве­чер­не­го солн­ца. Ни ко­ря­вых паль­цев, ни бо­ля­чек, ни ста­ро­го горя и не­до­ве­рия  — ни­че­го не было видно. Сквозь сто­лет­нюю жёсткую кору про­би­лись без суч­ков соч­ные, мо­ло­дые ли­стья, так что ве­рить нель­зя было, что это ста­рик про­извёл их. «Да это тот самый дуб»,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, и на него вдруг нашло бес­при­чин­ное ве­сен­нее чув­ство ра­до­сти и об­нов­ле­ния. Все луч­шие ми­ну­ты его жизни вдруг в одно и то же время вспом­ни­лись ему. И Аустер­лиц с вы­со­ким небом, и мёртвое уко­риз­нен­ное лицо жены, и Пьер на па­ро­ме, и де­воч­ка, взвол­но­ван­ная кра­со­тою ночи, и эта ночь, и луна  — и всё это вдруг вспом­ни­лось ему.

«Нет, жизнь не кон­че­на в трид­цать один год,  — вдруг окон­ча­тель­но бес­пе­ре­мен­но решил князь Ан­дрей.  — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта де­воч­ка, ко­то­рая хо­те­ла уле­теть в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для од­но­го меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта де­воч­ка, не­за­ви­си­мо от моей жизни, чтобы на всех она от­ра­жа­лась и чтобы все они жили со мною вме­сте!»

(Л. Н. Тол­стой. «Война и мир» )

На дру­гой день, про­стив­шись толь­ко с одним гра­фом, не до­ждав­шись вы­хо­да дам, князь Ан­дрей по­ехал домой.

Уже было на­ча­ло июня, когда князь Ан­дрей, воз­вра­ща­ясь домой, въе­хал опять в ту берёзовую рощу, в ко­то­рой этот ста­рый, ко­ря­вый дуб так стран­но и па­мят­но по­ра­зил его. Бу­бен­чи­ки ещё глуше зве­не­ли в лесу, чем месяц тому назад; всё было полно, те­ни­сто и густо; и мо­ло­дые ели, рас­сы­пан­ные по лесу, не на­ру­ша­ли общей кра­со­ты и, под­де­лы­ва­ясь под общий ха­рак­тер, нежно зе­ле­не­ли пу­ши­сты­ми мо­ло­ды­ми по­бе­га­ми.

Целый день был жар­кий, где-то со­би­ра­лась гроза, но толь­ко не­боль­шая тучка брыз­ну­ла на пыль до­ро­ги и на соч­ные ли­стья. Левая сто­ро­на леса была темна, в тени; пра­вая, мок­рая, глян­це­ви­тая, бле­сте­ла на солн­це, чуть ко­лы­ха­ясь от ветра. Всё было в цвету; со­ло­вьи тре­ща­ли и пе­ре­ка­ты­ва­лись то близ­ко, то да­ле­ко.

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с ко­то­рым мы были со­глас­ны,  — по­ду­мал князь Ан­дрей.  — Да где он?»  — по­ду­мал опять князь Ан­дрей, глядя на левую сто­ро­ну до­ро­ги и, сам того не зная, не узна­вая его, лю­бо­вал­ся тем дубом, ко­то­ро­го он искал. Ста­рый дуб, весь пре­об­ражённый, рас­ки­нув­шись ша­тром соч­ной, тёмной зе­ле­ни, млел, чуть ко­лы­ха­ясь в лучах ве­чер­не­го солн­ца. Ни ко­ря­вых паль­цев, ни бо­ля­чек, ни ста­ро­го горя и не­до­ве­рия  — ни­че­го не было видно. Сквозь сто­лет­нюю жёсткую кору про­би­лись без суч­ков соч­ные, мо­ло­дые ли­стья, так что ве­рить нель­зя было, что это ста­рик про­извёл их. «Да это тот самый дуб»,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, и на него вдруг нашло бес­при­чин­ное ве­сен­нее чув­ство ра­до­сти и об­нов­ле­ния. Все луч­шие ми­ну­ты его жизни вдруг в одно и то же время вспом­ни­лись ему. И Аустер­лиц с вы­со­ким небом, и мёртвое уко­риз­нен­ное лицо жены, и Пьер на па­ро­ме, и де­воч­ка, взвол­но­ван­ная кра­со­тою ночи, и эта ночь, и луна  — и всё это вдруг вспом­ни­лось ему.

«Нет, жизнь не кон­че­на в трид­цать один год,  — вдруг окон­ча­тель­но бес­пе­ре­мен­но решил князь Ан­дрей.  — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта де­воч­ка, ко­то­рая хо­те­ла уле­теть в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для од­но­го меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта де­воч­ка, не­за­ви­си­мо от моей жизни, чтобы на всех она от­ра­жа­лась и чтобы все они жили со мною вме­сте!»

(Л. Н. Тол­стой. «Война и мир» )

На дру­гой день, про­стив­шись толь­ко с одним гра­фом, не до­ждав­шись вы­хо­да дам, князь Ан­дрей по­ехал домой.

Уже было на­ча­ло июня, когда князь Ан­дрей, воз­вра­ща­ясь домой, въе­хал опять в ту берёзовую рощу, в ко­то­рой этот ста­рый, ко­ря­вый дуб так стран­но и па­мят­но по­ра­зил его. Бу­бен­чи­ки ещё глуше зве­не­ли в лесу, чем месяц тому назад; всё было полно, те­ни­сто и густо; и мо­ло­дые ели, рас­сы­пан­ные по лесу, не на­ру­ша­ли общей кра­со­ты и, под­де­лы­ва­ясь под общий ха­рак­тер, нежно зе­ле­не­ли пу­ши­сты­ми мо­ло­ды­ми по­бе­га­ми.

Целый день был жар­кий, где-то со­би­ра­лась гроза, но толь­ко не­боль­шая тучка брыз­ну­ла на пыль до­ро­ги и на соч­ные ли­стья. Левая сто­ро­на леса была темна, в тени; пра­вая, мок­рая, глян­це­ви­тая, бле­сте­ла на солн­це, чуть ко­лы­ха­ясь от ветра. Всё было в цвету; со­ло­вьи тре­ща­ли и пе­ре­ка­ты­ва­лись то близ­ко, то да­ле­ко.

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с ко­то­рым мы были со­глас­ны,  — по­ду­мал князь Ан­дрей.  — Да где он?»  — по­ду­мал опять князь Ан­дрей, глядя на левую сто­ро­ну до­ро­ги и, сам того не зная, не узна­вая его, лю­бо­вал­ся тем дубом, ко­то­ро­го он искал. Ста­рый дуб, весь пре­об­ражённый, рас­ки­нув­шись ша­тром соч­ной, тёмной зе­ле­ни, млел, чуть ко­лы­ха­ясь в лучах ве­чер­не­го солн­ца. Ни ко­ря­вых паль­цев, ни бо­ля­чек, ни ста­ро­го горя и не­до­ве­рия  — ни­че­го не было видно. Сквозь сто­лет­нюю жёсткую кору про­би­лись без суч­ков соч­ные, мо­ло­дые ли­стья, так что ве­рить нель­зя было, что это ста­рик про­извёл их. «Да это тот самый дуб»,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, и на него вдруг нашло бес­при­чин­ное ве­сен­нее чув­ство ра­до­сти и об­нов­ле­ния. Все луч­шие ми­ну­ты его жизни вдруг в одно и то же время вспом­ни­лись ему. И Аустер­лиц с вы­со­ким небом, и мёртвое уко­риз­нен­ное лицо жены, и Пьер на па­ро­ме, и де­воч­ка, взвол­но­ван­ная кра­со­тою ночи, и эта ночь, и луна  — и всё это вдруг вспом­ни­лось ему.

«Нет, жизнь не кон­че­на в трид­цать один год,  — вдруг окон­ча­тель­но бес­пе­ре­мен­но решил князь Ан­дрей.  — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта де­воч­ка, ко­то­рая хо­те­ла уле­теть в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для од­но­го меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта де­воч­ка, не­за­ви­си­мо от моей жизни, чтобы на всех она от­ра­жа­лась и чтобы все они жили со мною вме­сте!»

(Л. Н. Тол­стой. «Война и мир» )

На дру­гой день, про­стив­шись толь­ко с одним гра­фом, не до­ждав­шись вы­хо­да дам, князь Ан­дрей по­ехал домой.

Уже было на­ча­ло июня, когда князь Ан­дрей, воз­вра­ща­ясь домой, въе­хал опять в ту берёзовую рощу, в ко­то­рой этот ста­рый, ко­ря­вый дуб так стран­но и па­мят­но по­ра­зил его. Бу­бен­чи­ки ещё глуше зве­не­ли в лесу, чем месяц тому назад; всё было полно, те­ни­сто и густо; и мо­ло­дые ели, рас­сы­пан­ные по лесу, не на­ру­ша­ли общей кра­со­ты и, под­де­лы­ва­ясь под общий ха­рак­тер, нежно зе­ле­не­ли пу­ши­сты­ми мо­ло­ды­ми по­бе­га­ми.

Целый день был жар­кий, где-то со­би­ра­лась гроза, но толь­ко не­боль­шая тучка брыз­ну­ла на пыль до­ро­ги и на соч­ные ли­стья. Левая сто­ро­на леса была темна, в тени; пра­вая, мок­рая, глян­це­ви­тая, бле­сте­ла на солн­це, чуть ко­лы­ха­ясь от ветра. Всё было в цвету; со­ло­вьи тре­ща­ли и пе­ре­ка­ты­ва­лись то близ­ко, то да­ле­ко.

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с ко­то­рым мы были со­глас­ны,  — по­ду­мал князь Ан­дрей.  — Да где он?»  — по­ду­мал опять князь Ан­дрей, глядя на левую сто­ро­ну до­ро­ги и, сам того не зная, не узна­вая его, лю­бо­вал­ся тем дубом, ко­то­ро­го он искал. Ста­рый дуб, весь пре­об­ражённый, рас­ки­нув­шись ша­тром соч­ной, тёмной зе­ле­ни, млел, чуть ко­лы­ха­ясь в лучах ве­чер­не­го солн­ца. Ни ко­ря­вых паль­цев, ни бо­ля­чек, ни ста­ро­го горя и не­до­ве­рия  — ни­че­го не было видно. Сквозь сто­лет­нюю жёсткую кору про­би­лись без суч­ков соч­ные, мо­ло­дые ли­стья, так что ве­рить нель­зя было, что это ста­рик про­извёл их. «Да это тот самый дуб»,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, и на него вдруг нашло бес­при­чин­ное ве­сен­нее чув­ство ра­до­сти и об­нов­ле­ния. Все луч­шие ми­ну­ты его жизни вдруг в одно и то же время вспом­ни­лись ему. И Аустер­лиц с вы­со­ким небом, и мёртвое уко­риз­нен­ное лицо жены, и Пьер на па­ро­ме, и де­воч­ка, взвол­но­ван­ная кра­со­тою ночи, и эта ночь, и луна  — и всё это вдруг вспом­ни­лось ему.

«Нет, жизнь не кон­че­на в трид­цать один год,  — вдруг окон­ча­тель­но бес­пе­ре­мен­но решил князь Ан­дрей.  — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта де­воч­ка, ко­то­рая хо­те­ла уле­теть в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для од­но­го меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта де­воч­ка, не­за­ви­си­мо от моей жизни, чтобы на всех она от­ра­жа­лась и чтобы все они жили со мною вме­сте!»

(Л. Н. Тол­стой. «Война и мир» )