— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

(А. П. Чехов, «Ионыч»)

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

(А. П. Чехов, «Ионыч»)

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

(А. П. Чехов, «Ионыч»)

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

(А. П. Чехов, «Ионыч»)

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

(А. П. Чехов, «Ионыч»)