На дру­гой день, про­стив­шись толь­ко с одним гра­фом, не до­ждав­шись вы­хо­да дам, князь Ан­дрей по­ехал домой.

Уже было на­ча­ло июня, когда князь Ан­дрей, воз­вра­ща­ясь домой, въе­хал опять в ту берёзовую рощу, в ко­то­рой этот ста­рый, ко­ря­вый дуб так стран­но и па­мят­но по­ра­зил его. Бу­бен­чи­ки ещё глуше зве­не­ли в лесу, чем месяц тому назад; всё было полно, те­ни­сто и густо; и мо­ло­дые ели, рас­сы­пан­ные по лесу, не на­ру­ша­ли общей кра­со­ты и, под­де­лы­ва­ясь под общий ха­рак­тер, нежно зе­ле­не­ли пу­ши­сты­ми мо­ло­ды­ми по­бе­га­ми.

Целый день был жар­кий, где-то со­би­ра­лась гроза, но толь­ко не­боль­шая тучка брыз­ну­ла на пыль до­ро­ги и на соч­ные ли­стья. Левая сто­ро­на леса была темна, в тени; пра­вая, мок­рая, глян­це­ви­тая, бле­сте­ла на солн­це, чуть ко­лы­ха­ясь от ветра. Всё было в цвету; со­ло­вьи тре­ща­ли и пе­ре­ка­ты­ва­лись то близ­ко, то да­ле­ко.

«Да, здесь, в этом лесу, был этот дуб, с ко­то­рым мы были со­глас­ны,  — по­ду­мал князь Ан­дрей.  — Да где он?»  — по­ду­мал опять князь Ан­дрей, глядя на левую сто­ро­ну до­ро­ги и, сам того не зная, не узна­вая его, лю­бо­вал­ся тем дубом, ко­то­ро­го он искал. Ста­рый дуб, весь пре­об­ражённый, рас­ки­нув­шись ша­тром соч­ной, тёмной зе­ле­ни, млел, чуть ко­лы­ха­ясь в лучах ве­чер­не­го солн­ца. Ни ко­ря­вых паль­цев, ни бо­ля­чек, ни ста­ро­го горя и не­до­ве­рия  — ни­че­го не было видно. Сквозь сто­лет­нюю жёсткую кору про­би­лись без суч­ков соч­ные, мо­ло­дые ли­стья, так что ве­рить нель­зя было, что это ста­рик про­извёл их. «Да это тот самый дуб»,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, и на него вдруг нашло бес­при­чин­ное ве­сен­нее чув­ство ра­до­сти и об­нов­ле­ния. Все луч­шие ми­ну­ты его жизни вдруг в одно и то же время вспом­ни­лись ему. И Аустер­лиц с вы­со­ким небом, и мёртвое уко­риз­нен­ное лицо жены, и Пьер на па­ро­ме, и де­воч­ка, взвол­но­ван­ная кра­со­тою ночи, и эта ночь, и луна  — и всё это вдруг вспом­ни­лось ему.

«Нет, жизнь не кон­че­на в трид­цать один год,  — вдруг окон­ча­тель­но бес­пе­ре­мен­но решил князь Ан­дрей.  — Мало того, что я знаю всё то, что есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта де­воч­ка, ко­то­рая хо­те­ла уле­теть в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для од­но­го меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так, как эта де­воч­ка, не­за­ви­си­мо от моей жизни, чтобы на всех она от­ра­жа­лась и чтобы все они жили со мною вме­сте!»

(Л. Н. Тол­стой. «Война и мир» )

— Вот мы и дома,  — про­мол­вил Ни­ко­лай Пет­ро­вич, сни­мая кар­туз и встря­хи­вая во­ло­са­ми.  — Глав­ное, надо те­перь по­ужи­нать и от­дох­нуть.

— По­есть дей­стви­тель­но не худо,  — за­ме­тил, по­тя­ги­ва­ясь, Ба­за­ров и опу­стил­ся на диван.

— Да, да, ужи­нать да­вай­те, ужи­нать по­ско­рее.  — Ни­ко­лай Пет­ро­вич без вся­кой ви­ди­мой при­чи­ны по­то­пал но­га­ми.  — Вот кста­ти и Про­ко­фьич.

Вошёл че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, бе­ло­во­ло­сый, худой и смуг­лый, в ко­рич­не­вом фраке с мед­ны­ми пу­го­ви­ца­ми и в ро­зо­вом пла­точ­ке на шее. Он оскла­бил­ся, подошёл к ручке к Ар­ка­дию и, по­кло­нив­шись гостю, от­сту­пил к двери и по­ло­жил руки за спину.

— Вот он, Про­ко­фьич,  — начал Ни­ко­лай Пет­ро­вич,  — при­е­хал к нам на­ко­нец... Что? как ты его на­хо­дишь?

— В луч­шем виде-⁠⁠с,  — про­го­во­рил ста­рик и оскла­бил­ся опять, но тот­час же на­хму­рил свои гу­стые брови.  — На стол на­кры­вать при­ка­же­те?  — про­го­во­рил он вну­ши­тель­но.

— Да, да, по­жа­луй­ста. Но не пройдёте ли вы спер­ва в вашу ком­на­ту, Ев­ге­ний Ва­си­льич?

— Нет, бла­го­дар­ствуй­те, не­за­чем. При­ка­жи­те толь­ко че­мо­да­ниш­ко мой туда ста­щить да вот эту оде­жен­ку,  — при­ба­вил он, сни­мая с себя свой ба­ла­хон.

— Очень хо­ро­шо. Про­ко­фьич, возь­ми же их ши­нель. (Про­ко­фьич, как бы с не­до­уме­ни­ем, взял обе­и­ми ру­ка­ми ба­за­ров­скую «оде­жон­ку» и, вы­со­ко под­няв её над го­ло­вою, уда­лил­ся на цы­поч­ках.) А ты, Ар­ка­дий, пойдёшь к себе на ми­нут­ку?

— Да, надо по­чи­стить­ся,  — от­ве­чал Ар­ка­дий и на­пра­вил­ся было к две­рям, но в это мгно­ве­ние вошёл в го­сти­ную че­ло­век сред­не­го роста, оде­тый в тёмный ан­глий­ский сьют, мод­ный ни­зень­кий гал­стух и ла­ко­вые по­лу­са­пож­ки, Павел Пет­ро­вич Кир­са­нов. На вид ему было лет сорок пять: его ко­рот­ко остри­жен­ные седые во­ло­сы от­ли­ва­ли тёмным блес­ком, как новое се­реб­ро; лицо его, желч­ное, но без мор­щин, не­обык­но­вен­но пра­виль­ное и чи­стое, слов­но вы­ве­ден­ное тон­ким и лёгким рез­цом, яв­ля­ло следы кра­со­ты за­ме­ча­тель­ной; осо­бен­но хо­ро­ши были свет­лые, чёрные, про­дол­го­ва­тые глаза. Весь облик Ар­ка­ди­е­ва дяди, изящ­ный и по­ро­ди­стый, со­хра­нил юно­ше­скую строй­ность и то стрем­ле­ние вверх, прочь от земли, ко­то­рое боль­шею ча­стью ис­че­за­ет после два­дца­тых годов.

Павел Пет­ро­вич вынул из кар­ма­на пан­та­лон свою кра­си­вую руку с длин­ны­ми ро­зо­вы­ми ног­тя­ми,  — руку, ка­зав­шу­ю­ся ещё кра­си­вей от снеж­ной бе­лиз­ны ру­кав­чи­ка, застёгну­то­го оди­но­ким круп­ным опа­лом, и подал её пле­мян­ни­ку. Со­вер­шив пред­ва­ри­тель­но ев­ро­пей­ское «shake hands», он три раза, по-⁠рус­ски, по­це­ло­вал­ся с ним, то есть три раза при­кос­нул­ся сво­и­ми ду­ши­сты­ми усами до его щёк, и про­го­во­рил: «Добро по­жа­ло­вать».

Ни­ко­лай Пет­ро­вич пред­ста­вил его Ба­за­ро­ву: Павел Пет­ро­вич слег­ка на­кло­нил свой гиб­кий стан и слег­ка улыб­нул­ся, но руки не подал и даже по­ло­жил её об­рат­но в кар­ман.

— Я уже думал, что вы не при­е­де­те се­год­ня,  — за­го­во­рил он при­ят­ным го­ло­сом, лю­без­но по­ка­чи­ва­ясь, подёрги­вая пле­ча­ми и по­ка­зы­вая пре­крас­ные белые зубы.  — Разве что на до­ро­ге слу­чи­лось?

— Ни­че­го не слу­чи­лось,  — от­ве­чал Ар­ка­дий,  — так, за­меш­ка­лись не­мно­го.

(И. С. Тур­ге­нев, «Отцы и дети»)

— Да, ведь вам нужен ре­ест­рик всех этих ту­не­яд­цев? Как же, я, как знал, всех их спи­сал на осо­бую бу­маж­ку, чтобы при пер­вой по­да­че ре­ви­зии всех их вы­черк­нуть.

Плюш­кин надел очки и стал рыть­ся в бу­ма­гах. Раз­вя­зы­вая вся­кие связ­ки, он по­пот­че­вал сво­е­го гостя такою пылью, что тот чих­нул. На­ко­нец вы­та­щил бу­маж­ку, всю ис­пи­сан­ную кру­гом. Кре­стьян­ские имена усы­па­ли её тесно, как мошки. Были там вся­кие: и Па­ра­мо­нов, и Пиме­нов, и Пан­те­лей­мо­нов, и даже вы­гля­нул какой-то Гри­го­рий До­ез­жай-не-до­едешь; всех было сто два­дцать с лиш­ком. Чи­чи­ков улыб­нул­ся при виде такой мно­го­чис­лен­но­сти. Спря­тав её в кар­ман, он за­ме­тил Плюш­ки­ну, что ему нужно будет для со­вер­ше­ния кре­по­сти при­е­хать в город.

— В город? Да как же?., а дом-то как оста­вить? Ведь у меня народ или вор, или мо­шен­ник: в день так обе­рут, что и каф­та­на не на чём будет по­ве­сить.

— Так не име­е­те ли кого-ни­будь зна­ко­мо­го?

— Да кого же зна­ко­мо­го? Все мои зна­ко­мые пе­ре­мер­ли или раз­зна­ко­ми­лись. Ах, ба­тюш­ки! как не иметь, имею!  — вскрик­нул он.  — Ведь зна­ком сам пред­се­да­тель, езжал даже в ста­рые годы ко мне, как не знать! од­но­ко­рыт­ни­ка­ми были, вме­сте по за­бо­рам ла­зи­ли! как не зна­ко­мый? уж такой зна­ко­мый! так уж не к нему ли на­пи­сать?

— И ко­неч­но, к нему.

— Как же, уж такой зна­ко­мый! в школе были при­я­те­ли.

И на этом де­ре­вян­ном лице вдруг скольз­нул какой-то тёплый луч, вы­ра­зи­лось не чув­ство, а какое-то блед­ное от­ра­же­ние чув­ства, яв­ле­ние, по­доб­ное не­ожи­дан­но­му по­яв­ле­нию на по­верх­но­сти вод уто­па­ю­ще­го, про­из­вед­ше­му ра­дост­ный крик в толпе, об­сту­пив­шей берег. Но на­прас­но об­ра­до­вав­ши­е­ся бра­тья и сёстры ки­да­ют с бе­ре­га верёвку и ждут, не мелькнёт ли вновь спина или утомлённые бо­ре­ньем руки,  — по­яв­ле­ние было по­след­нее. Глухо всё, и ещё страш­нее и пу­стын­нее ста­но­вит­ся после того за­тих­нув­шая по­верх­ность без­от­вет­ной сти­хии. Так и лицо Плюш­ки­на вслед за мгно­вен­но скольз­нув­шим на нём чув­ством стало ещё бес­чув­ствен­ней и ещё по­шлее.

— Ле­жа­ла на столе четвёртка чи­стой бу­ма­ги,  — ска­зал он,  — да не знаю, куда за­про­па­сти­лась: люди у меня такие не­год­ные!

Тут стал он за­гля­ды­вать и под стол и на стол, шарил везде и на­ко­нец за­кри­чал: «Мавра! а Мавра!» На зов яви­лась жен­щи­на с та­рел­кой в руках, на ко­то­рой лежал су­харь, уже зна­ко­мый чи­та­те­лю. И между ними про­изошёл такой раз­го­вор:

— Куда ты дела, раз­бой­ни­ца, бу­ма­гу?

— Ей-богу, барин, не ви­ды­ва­ла, опричь не­боль­шо­го лос­кут­ка, ко­то­рым из­во­ли­ли при­крыть рюмку.

— А вот я по гла­зам вижу, что под­тиб­ри­ла.

— Да на что ж бы я под­тиб­ри­ла? Ведь мне проку с ней ни­ка­ко­го; я гра­мо­те не знаю.

— Врёшь, ты снес­ла по­но­марёнку: он ма­ра­ку­ет, так ты ему и снес­ла.

— Да по­но­марёнок, если за­хо­чет, так до­ста­нет себе бу­ма­ги. Не видал он ва­ше­го лос­кут­ка!

— Вот по­го­ди-ка: на страш­ном суде черти при­пе­кут тебя за это же­лез­ны­ми ро­гат­ка­ми! вот по­смот­ришь, как при­пе­кут!

— Да за что же при­пе­кут, коли я не брала и в руки четвёртки? Уж ско­рее в дру­гой какой ба­бьей сла­бо­сти, а во­ров­ством меня ещё никто не по­пре­кал.

— А вот черти-то тебя и при­пе­кут! ска­жут: «А вот тебе, мо­шен­ни­ца, за то, что ба­ри­на-то об­ма­ны­ва­ла!», да го­ря­чи­ми-то тебя и при­пе­кут!

— А я скажу: не за что! ей-богу, не за что, не брала я... Да вон она лежит на столе. Все­гда по­на­прас­ли­ной по­пре­ка­е­те!

Плюш­кин уви­дел, точно, четвёртку и на ми­ну­ту оста­но­вил­ся, по­же­вал гу­ба­ми и про­изнёс: «Ну, что ж ты рас­хо­ди­лась так? Экая за­но­зи­стая! Ей скажи толь­ко одно слово, а она уж в ответ де­ся­ток! Поди-ка при­не­си огонь­ку за­пе­ча­тать пись­мо. Да стой, ты схва­тишь саль­ную свечу, сало дело топ­кое: сго­рит  — да и нет, толь­ко убы­ток; а ты при­не­си-ка мне лу­чин­ку!»

Мавра ушла, а Плюш­кин, севши в крес­ла и взяв­ши в руку перо, долго ещё во­ро­чал на все сто­ро­ны четвёртку, при­ду­мы­вая: нель­зя ли от­де­лить от неё ещё ось­муш­ку, но на­ко­нец убе­дил­ся, что никак нель­зя; всу­нул перо в чер­ниль­ни­цу с какою-то за­плес­нев­шею жид­ко­стью и мно­же­ством мух на дне и стал пи­сать, вы­став­ляя буквы, по­хо­жие на му­зы­каль­ные ноты, при­дер­жи­вая по­ми­нут­но прыть руки, ко­то­рая рас­ска­ки­ва­лась по всей бу­ма­ге, лепя скупо стро­ка на стро­ку, и не без со­жа­ле­ния по­ду­мы­вая о том, что всё ещё оста­нет­ся много чи­сто­го про­бе­ла.

(Н. И. Го­голь, «Мерт­вые души»)

Ему так ни­чтож­ны ка­за­лись в эту ми­ну­ту все ин­те­ре­сы, за­ни­мав­шие На­по­лео­на, так ме­ло­чен ка­зал­ся ему сам герой его, с этим мел­ким тще­сла­ви­ем и ра­до­стью по­бе­ды, в срав­не­нии с тем вы­со­ким, спра­вед­ли­вым и доб­рым небом, ко­то­рое он видел и понял,  — что он не мог от­ве­чать ему.

Да и всё ка­за­лось так бес­по­лез­но и ни­чтож­но в срав­не­нии с тем стро­гим и ве­ли­че­ствен­ным стро­ем мысли, ко­то­рый вы­зы­ва­ли в нём ослаб­ле­ние сил от ис­тек­шей крови, стра­да­ние и близ­кое ожи­да­ние смер­ти. Глядя в глаза На­по­лео­ну, князь Ан­дрей думал о ни­чтож­но­сти ве­ли­чия, о ни­чтож­но­сти жизни, ко­то­рой никто не мог по­нять зна­че­ния, и о ещё боль­шем ни­что­же­стве смер­ти, смысл ко­то­рой никто не мог по­нять и объ­яс­нить из жи­ву­щих.

Им­пе­ра­тор, не до­ждав­шись от­ве­та, от­вер­нул­ся и, отъ­ез­жая, об­ра­тил­ся к од-ному из на­чаль­ни­ков:

— Пусть по­за­бо­тят­ся об этих гос­по­дах и све­зут их в мой би­ву­ак; пус­кай мой док­тор Лар­рей осмот­рит их раны. До сви­да­ния, князь Реп­нин.  — И он, тро­нув ло­шадь, га­ло­пом по­ехал даль­ше.

На лице его было си­я­нье са­мо­до­воль­ства и сча­стия.

Сол­да­ты, при­нес­шие князя Ан­дрея и сняв­шие с него по­пав­ший­ся им зо­ло­той об­ра­зок, на­ве­шен­ный на брата княж­ною Ма­рьею, уви­дав лас­ко­вость, с ко­то­рою об­ра­щал­ся им­пе­ра­тор с плен­ны­ми, по­спе­ши­ли воз­вра­тить об­ра­зок.

Князь Ан­дрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мун­ди­ра вдруг очу­тил­ся об­ра­зок на мел­кой зо­ло­той це­поч­ке.

«Хо­ро­шо бы это было,  — по­ду­мал князь Ан­дрей, взгля­нув на этот об­ра­зок, ко­то­рый с таким чув­ством и бла­го­го­ве­ни­ем на­ве­си­ла на него сест­ра,  — хо­ро­шо бы это было, ежели бы всё было так ясно и про­сто, как оно ка­жет­ся княж­не Марье. Как хо­ро­шо бы было знать, где ис­кать по­мо­щи в этой жизни и чего ждать после неё там, за гро­бом! Как бы счаст­лив и спо­ко­ен я был, ежели бы мог ска­зать те­перь: Гос­по­ди, по­ми­луй меня!.. Но кому я скажу это? Или сила  — не­опре­делённая, не­по­сти­жи­мая, к ко­то­рой я не толь­ко не могу об­ра­щать­ся, но ко­то­рой не могу вы­ра­зить сло­ва­ми,  — ве­ли­кое всё или ни­че­го,  — го­во­рил он сам себе,  — или это тот Бог, ко­то­рый вот здесь зашит, в этой ла­дан­ке, княж­ной Ма­рьей? Ни­че­го, ни­че­го нет вер­но­го, кроме ни­что­же­ства всего того, что мне по­нят­но, и ве­ли­чия чего-⁠то не­по­нят­но­го, но важ­ней­ше­го!»

Но­сил­ки тро­ну­лись. При каж­дом толч­ке он опять чув­ство­вал не­вы­но­си­мую боль; ли­хо­ра­доч­ное со­сто­я­ние уси­ли­ва­лось, и он на­чи­нал бре­дить. Те меч­та­ния об отце, жене, сест­ре и бу­ду­щем сыне и неж­ность, ко­то­рую он ис­пы­ты­вал в ночь на­ка­ну­не сра­же­ния, фи­гу­ра ма­лень­ко­го, ни­чтож­но­го На­по­лео­на и над всем этим вы­со­кое небо  — со­став­ля­ли глав­ное ос­но­ва­ние его го­ря­чеч­ных пред­став­ле­ний.

Тихая жизнь и спо­кой­ное се­мей­ное сча­стие в Лысых Горах пред­став­ля­лись ему. Он уже на­сла­ждал­ся этим сча­сти­ем, когда вдруг яв­лял­ся ма­лень­кий На­по­ле­он с своим без­участ­ным, огра­ни­чен­ным и счаст­ли­вым от не­сча­стия дру­гих взгля­дом, и на­чи­на­лись со­мне­ния, муки, и толь­ко небо обе­ща­ло успо­ко­е­ние.

(Л. Н. Тол­стой, «Война и мир»)

Стран­ное су­ще­ство! На лице её не было ни­ка­ких при­зна­ков безу­мия; на­про­тив, глаза её с бой­кою про­ни­ца­тель­но­стию оста­нав­ли­ва­лись на мне, и эти глаза, ка­за­лось, были ода­ре­ны какою-то маг­не­ти­че­скою вла­стью, и вся­кий раз они как будто бы ждали во­про­са. Но толь­ко я на­чи­нал го­во­рить, она убе­га­ла, ко­вар­но улы­ба­ясь.

Ре­ши­тель­но, я ни­ко­гда по­доб­ной жен­щи­ны не ви­ды­вал. Она была да­ле­ко не кра­са­ви­ца, но я имею свои предубеж­де­ния также и насчёт кра­со­ты. В ней было много по­ро­ды... по­ро­да в жен­щи­нах, как и в ло­ша­дях, ве­ли­кое дело; это от­кры­тие при­над­ле­жит Юной Фран­ции. Она, т. е. по­ро­да, а не Юная Фран­ция, боль­шею ча­стию изоб­ли­ча­ет­ся в по­сту­пи, в руках и ногах; осо­бен­но нос очень много зна­чит. Пра­виль­ный нос в Рос­сии реже ма­лень­кой ножки. Моей пе­ву­нье ка­за­лось не более во­сем­на­дца­ти лет. Не­обык­но­вен­ная гиб­кость её стана, осо­бен­ное, ей толь­ко свой­ствен­ное на­кло­не­ние го­ло­вы, длин­ные русые во­ло­сы, какой-то зо­ло­ти­стый отлив её слег­ка за­го­ре­лой кожи на шее и пле­чах и осо­бен­но пра­виль­ный нос,  — всё это было для меня об­во­ро­жи­тель­но. Хотя в её кос­вен­ных взгля­дах я читал что-то дикое и по­до­зри­тель­ное, хотя в её улыб­ке было что-то не­опре­делённое, но та­ко­ва сила предубеж­де­ний: пра­виль­ный нос свёл меня с ума; я во­об­ра­зил, что нашёл Гётеву Ми­ньо­ну, это при­чуд­ли­вое со­зда­ние его не­мец­ко­го во­об­ра­же­ния,  — и точно, между ними было много сход­ства: те же быст­рые пе­ре­хо­ды от ве­ли­чай­ше­го бес­по­кой­ства к пол­ной не­по­движ­но­сти, те же за­га­доч­ные речи, те же прыж­ки, стран­ные песни...

По́д вечер, оста­но­вив её в две­рях, я завёл с нею сле­ду­ю­щий раз­го­вор: «Скажи-ка мне, кра­са­ви­ца,  — спро­сил я,  — что ты де­ла­ла се­год­ня на кров­ле?»  — «А смот­ре­ла, от­ку­да ветер дует».  — «Зачем тебе?»  — «От­ку­да ветер, от­ту­да и сча­стье».  — «Что же, разве ты пес­нею за­зы­ва­ла сча­стье?»  — «Где поётся, там и счаст­ли­вит­ся».  — «А как не­рав­но напоёшь себе горе?»  — «Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять не­да­ле­ко».  — «Кто ж тебя вы­учил эту песню?»  — «Никто не вы­учил; взду­ма­ет­ся  — запою: кому услы­хать, тот услы­шит, а кому не долж­но слу­шать, тот не поймёт».  — «А как тебя зовут, моя пе­ву­нья?»  — «Кто кре­стил, тот знает».  — «А кто кре­стил?»  — «По­че­му я знаю».  — «Экая скрыт­ная! а вот я кое-что про тебя узнал». (Она не из­ме­ни­лась в лице, не по­ше­вель­ну­ла гу­ба­ми, как будто не об ней дело). «Я узнал, что ты вчера ночью хо­ди­ла на берег». И тут я очень важно пе­ре­ска­зал ей всё, что видел, думая сму­тить её,  — ни­ма­ло! Она за­хо­хо­та­ла во всё горло: «Много ви­де­ли, да мало зна­е­те, а что зна­е­те, так дер­жи­те под за­моч­ком».

(М. Ю. Лер­мон­тов, «Герой на­ше­го вре­ме­ни»)

Ка­ба­но­ва. Если ты хо­чешь мать по­слу­шать, так ты, как при­е­дешь туда, сде­лай так, как я тебе при­ка­зы­ва­ла.

Ка­ба­нов. Да как же я могу, ма­мень­ка, вас ослу­шать­ся!

Ка­ба­но­ва. Не очень-⁠то нынче стар­ших ува­жа­ют.

Вар­ва­ра (про себя). Не ува­жишь тебя, как же!

Ка­ба­нов. Я, ка­жет­ся, ма­мень­ка, из вашей воли ни на шаг.

Ка­ба­но­ва. По­ве­ри­ла бы я тебе, мой друг, кабы сво­и­ми гла­за­ми не ви­да­ла да сво­и­ми ушами не слы­ха­ла, ка­ко­во те­перь стало по­чте­ние ро­ди­те­лям от детей-⁠то! Хоть бы то-⁠то пом­ни­ли, сколь­ко ма­те­ри бо­лез­ней от детей пе­ре­но­сят.

Ка­ба­нов. Я, ма­мень­ка...

Ка­ба­но­ва. Если ро­ди­тель­ни­ца что когда и обид­ное, по вашей гор­до­сти, ска­жет, так, я думаю, можно бы пе­ре­не­сти! А, как ты ду­ма­ешь?

Ка­ба­нов. Да когда же я, ма­мень­ка, не пе­ре­но­сил от вас?

Ка­ба­но­ва. Мать стара, глупа; ну, а вы, мо­ло­дые люди, умные, не долж­ны с нас, ду­ра­ков, и взыс­ки­вать.

Ка­ба­нов (взды­хая, в сто­ро­ну). Ах ты, гос­по­ди! (Ма­те­ри.)

Да смеем ли мы, ма­мень­ка, по­ду­мать!

Ка­ба­но­ва. Ведь от любви ро­ди­те­ли и стро­ги-⁠то к вам бы­ва­ют, от любви вас и бра­нят-⁠то, все ду­ма­ют добру на­учить. Ну, а это нынче не нра­вит­ся. И пой­дут детки-⁠то по людям сла­вить, что мать вор­чу­нья, что мать про­хо­ду не дает, со свету сжи­ва­ет. А, со­хра­ни гос­по­ди, каким-⁠ни­будь сло­вом снохе не уго­дить, ну и пошел раз­го­вор, что све­кровь заела со­всем.

Ка­ба­нов. Нешто, ма­мень­ка, кто го­во­рит про вас?

Ка­ба­но­ва. Не слы­ха­ла, мой друг, не слы­ха­ла, лгать не хочу. Уж кабы я слы­ша­ла, я бы с тобой, мой милый, тогда не так за­го­во­ри­ла. (Взды­ха­ет.) Ох, грех тяж­кий! Вот долго ли со­гре­шить-⁠то! Раз­го­вор близ­кий серд­цу пой­дет, ну и со­гре­шишь, рас­сер­дишь­ся. Нет, мой друг, го­во­ри что хо­чешь про меня. Ни­ко­му не за­ка­жешь го­во­рить; в глаза не по­сме­ют, так за глаза ста­нут.

Ка­ба­нов. Да от­сох­ни язык.

Ка­ба­но­ва. Полно, полно, не бо­жись! Грех! Я уж давно вижу, что тебе жена милее ма­те­ри. С тех пор как же­нил­ся, я уж от тебя преж­ней любви не вижу.

Ка­ба­нов. В чем же вы, ма­мень­ка, это ви­ди­те?

Ка­ба­но­ва. Да во всем, мой друг! Мать чего гла­за­ми не уви­дит, так у нее серд­це вещун, она серд­цем может чув­ство­вать. Аль жена тебя, что ли, от­во­дит от меня, уж не знаю.

Ка­ба­нов. Да нет, ма­мень­ка! что вы, по­ми­луй­те!

Ка­те­ри­на. Для меня, ма­мень­ка, все одно, что род­ная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.

Ка­ба­но­ва. Ты бы, ка­жет­ся, могла и по­мол­чать, коли тебя не спра­ши­ва­ют. Не за­сту­пай­ся, ма­туш­ка, не обижу, не­бось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не за­бы­вай! Что ты вы­ско­чи­ла в гла­зах-⁠то по­юлить! Чтобы ви­де­ли, что ли, как ты мужа лю­бишь? Так знаем, знаем, в гла­зах-⁠то ты это всем до­ка­зы­ва­ешь.

Вар­ва­ра (про себя). Нашла место на­став­ле­ния чи­тать.

Ка­те­ри­на. Ты про меня, ма­мень­ка, на­прас­но это го­во­ришь. Что при людях, что без людей, я все одна, ни­че­го я из себя не до­ка­зы­ваю.

Ка­ба­но­ва. Да я об тебе и го­во­рить не хо­те­ла; а так, к слову при­ш­лось.

(А. Н. Ост­ров­ский, «Гроза»)

Его же са­мо­го не лю­би­ли и из­бе­га­ли все. Его даже стали под конец не­на­ви­деть  — по­че­му? Он не знал того. Пре­зи­ра­ли его, сме­я­лись над ним, сме­я­лись над его пре­ступ­ле­ни­ем те, ко­то­рые были го­раз­до его пре­ступ­нее.

— Ты барин!  — го­во­ри­ли ему.  — Тебе ли было с то­по­ром хо­дить; не бар­ское вовсе дело.

На вто­рой не­де­ле ве­ли­ко­го поста при­ш­ла ему оче­редь го­веть вме­сте с своей ка­зар­мой. Он ходил в цер­ковь мо­лить­ся вме­сте с дру­ги­ми. Из-⁠за чего, он и сам не знал того,  — про­изо­шла од­на­ж­ды ссора; все разом на­па­ли на него с остер­ве­не­ни­ем.

— Ты без­бож­ник! Ты в бога не ве­ру­ешь!  — кри­ча­ли ему.  — Убить тебя надо.

Он ни­ко­гда не го­во­рил с ними о боге и о вере, но они хо­те­ли убить его как без­бож­ни­ка; он мол­чал и не воз­ра­жал им. Один ка­торж­ный бро­сил­ся было на него в ре­ши­тель­ном ис­ступ­ле­нии; Рас­коль­ни­ков ожи­дал его спо­кой­но и молча: бровь его не ше­вель­ну­лась, ни одна черта его лица не дрог­ну­ла. Кон­вой­ный успел во­вре­мя стать между ним и убий­цей  — не то про­ли­лась бы кровь.

Не­раз­ре­шим был для него ещё один во­прос: по­че­му все они так по­лю­би­ли Соню? Она у них не за­ис­ки­ва­ла; встре­ча­ли они её редко, ино­гда толь­ко на ра­бо­тах, когда она при­хо­ди­ла на одну ми­нут­ку, чтобы по­ви­дать его. А между тем все уже знали её, знали и то, что она за ним по­сле­до­ва­ла, знали, как она живёт, где живёт. Денег она им не да­ва­ла, осо­бен­ных услуг не ока­зы­ва­ла. Раз толь­ко, на рож­де­стве, при­нес­ла она на весь острог по­да­я­ние: пи­ро­гов и ка­ла­чей. Но мало-⁠по­ма­лу между ними и Соней за­вя­за­лись не­ко­то­рые более близ­кие от­но­ше­ния: она пи­са­ла им пись­ма к их род­ным и от­прав­ля­ла их на почту. Их род­ствен­ни­ки и род­ствен­ни­цы, при­ез­жав­шие в город, остав­ля­ли, по ука­за­нию их, в руках Сони вещи для них и даже день­ги. Жёны их и лю­бов­ни­цы знали её и хо­ди­ли к ней. И когда она яв­ля­лась на ра­бо­тах, при­хо­дя к Рас­коль­ни­ко­ву, или встре­ча­лась с пар­ти­ей аре­стан­тов, иду­щих на ра­бо­ты,  — все сни­ма­ли шапки, все кла­ня­лись: «Ма­туш­ка, Софья Семёновна, мать ты наша, неж­ная, бо­лез­ная!»  — го­во­ри­ли эти гру­бые, клеймёные ка­торж­ные этому ма­лень­ко­му и ху­день­ко­му со­зда­нию. Она улы­ба­лась и от­кла­ни­ва­лась, и все они лю­би­ли, когда она им улы­ба­лась. Они лю­би­ли даже её по­ход­ку, обо­ра­чи­ва­лись по­смот­реть ей вслед, как она идёт, и хва­ли­ли её; хва­ли­ли её даже за то, что она такая ма­лень­кая, даже уж не знали, за что по­хва­лить. К ней даже хо­ди­ли ле­чить­ся.

(Ф. М. До­сто­ев­ский, «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

На­ко­нец и для них на­стал черёд встать перед ясные очи его кня­же­ской свет­ло­сти.

— Что вы за люди? и зачем ко мне по­жа­ло­ва­ли?  — об­ра­тил­ся к ним князь.

— Мы го­ло­во­тя­пы! нет нас на­ро­да храб­рее,  — на­ча­ли было го­ло­во­тя­пы, но вдруг сму­ти­лись.

— Слы­хал, гос­по­да го­ло­во­тя­пы!  — усмех­нул­ся князь («и та­ко­во лас­ко­во усмех­нул­ся, слов­но сол­ныш­ко про­си­я­ло!»  — за­ме­ча­ет ле­то­пи­сец),  — весь­ма слы­хал! И о том знаю, как вы рака с ко­ло­коль­ным зво­ном встре­ча­ли  — до­воль­но знаю! Об одном не знаю, зачем же ко мне-то вы по­жа­ло­ва­ли?

— А при­шли мы к твоей кня­же­ской свет­ло­сти вот что объ­явить: много мы про­меж себя уби­вств чи­ни­ли, много друг друж­ке ра­зо­ре­ний и на­ру­га­тельств де­ла­ли, а всё прав­ды у нас нет. Иди и во­ло­дей нами!

— А у кого, спро­шу вас, вы до­прежь сего из кня­зей, бра­тьев моих, с по­кло­ном были?

— А были мы у од­но­го князя глу­по­го, да у дру­го­го князя глу­по­го ж  — и те во­ло­деть нами не по­хо­те­ли!

— Ладно. Во­ло­деть вами я желаю,  — ска­зал князь,  — а чтоб идти к вам жить  — не пойду! По­то­му вы живёте зве­ри­ным обы­ча­ем: с бес­проб­но­го зо­ло­та пенки сни­ма­е­те, снох пор­ти­те! А вот по­сы­лаю к вам, за­ме­сто себя, са­мо­го этого но­во­то­ра-вора: пущай он вами дома пра­вит, а я от­сель и им и вами по­мы­кать буду!

По­ну­ри­ли го­ло­во­тя­пы го­ло­вы и ска­за­ли:

— Так!

— И бу­де­те вы пла­тить мне дани мно­гие,  — про­дол­жал князь,  — у кого овца ярку при­несёт, овцу на меня от­пи­ши, а ярку себе оставь; у кого грош слу­чит­ся, тот раз­ло­ми его на­чет­ве­ро: одну часть мне отдай, дру­гую мне же, тре­тью опять мне, а четвёртую себе оставь. Когда же пойду на войну  — и вы идите! А до про­че­го вам ни до чего дела нет!

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

— И тех из вас, ко­то­рым ни до чего дела нет, я буду ми­ло­вать; про­чих же всех  — каз­нить.

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

— А как не умели вы жить на своей воле и сами, глу­пые, по­же­ла­ли себе ка­ба­лы, то на­зы­вать­ся вам впредь не го­ло­во­тя­па­ми, а глу­пов­ца­ми.

— Так!  — от­ве­ча­ли го­ло­во­тя­пы.

Затем при­ка­зал князь об­не­сти по­слов вод­кою да ода­рить по пи­ро­гу, да по плат­ку алому, и, об­ло­жив да­ня­ми мно­ги­ми, от­пу­стил от себя с че­стию.

Шли го­ло­во­тя­пы домой и воз­ды­ха­ли. «Воз­ды­ха­ли не ослаб­ля­ю­чи, во­пи­я­ли силь­но!»  — сви­де­тель­ству­ет ле­то­пи­сец. «Вот она, кня­же­ская прав­да ка­ко­ва!»  — го­во­ри­ли они. И еще го­во­ри­ли: «Та­ка­ли мы, та­ка­ли, да и про­та­ка­ли!»

<...>

При­быв­ши домой, го­ло­во­тя­пы не­мед­лен­но вы­бра­ли бо­ло­ти­ну и, за­ло­жив на ней город, на­зва­ли Глу­по­вым, а себя по тому го­ро­ду глу­пов­ца­ми. «Так и про­цве­ла сия древ­няя от­расль»,  — при­бав­ля­ет ле­то­пи­сец.

(М. Е. Сал­ты­ков-Щед­рин, «Ис­то­рия од­но­го го­ро­да»)

— Ну, Котик, се­год­ня ты иг­ра­ла, как ни­ко­гда,  — ска­зал Иван Пет­ро­вич со сле­за­ми на гла­зах, когда его дочь кон­чи­ла и вста­ла.  — Умри, Денис, лучше не на­пи­шешь.

Все окру­жи­ли её, по­здрав­ля­ли, изум­ля­лись, уве­ря­ли, что давно уже не слы­ха­ли такой му­зы­ки, а она слу­ша­ла молча, чуть улы­ба­ясь, и на всей её фи­гу­ре было на­пи­са­но тор­же­ство.

— Пре­крас­но! пре­вос­ход­но!

— Пре­крас­но!  — ска­зал и Стар­цев, под­да­ва­ясь об­ще­му увле­че­нию.  — Вы где учи­лись му­зы­ке?  — спро­сил он у Ека­те­ри­ны Ива­нов­ны.  — В кон­сер­ва­то­рии?

— Нет, в кон­сер­ва­то­рию я ещё толь­ко со­би­ра­юсь, а пока учи­лась здесь, у мадам За­в­лов­ской.

— Вы кон­чи­ли курс в здеш­ней гим­на­зии?

— О нет!  — от­ве­ти­ла за неё Вера Иоси­фов­на.  — Мы при­гла­ша­ли учи­те­лей на дом, в гим­на­зии же или в ин­сти­ту­те, со­гла­си­тесь, могли быть дур­ные вли­я­ния; пока де­вуш­ка растёт, она долж­на на­хо­дить­ся под вли­я­ни­ем одной толь­ко ма­те­ри.

— А всё-таки в кон­сер­ва­то­рию я поеду,  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на.

— Нет, Котик любит свою маму. Котик не ста­нет огор­чать папу и маму.

— Нет, поеду! Поеду!  — ска­за­ла Ека­те­ри­на Ива­нов­на, шутя и ка­приз­ни­чая, и топ­ну­ла нож­кой.

А за ужи­ном уже Иван Пет­ро­вич по­ка­зы­вал свои та­лан­ты. Он, сме­ясь од­ни­ми толь­ко гла­за­ми, рас­ска­зы­вал анек­до­ты, ост­рил, пред­ла­гал смеш­ные за­да­чи и сам же решал их и всё время го­во­рил на своём не­обык­но­вен­ном языке, вы­ра­бо­тан­ном дол­ги­ми упраж­не­ни­я­ми в ост­ро­умии и, оче­вид­но, давно уже во­шед­шем у него в при­выч­ку: бо­лы­пин­ский, не­дур­ствен­но, по­кор­чи­ло вас бла­го­да­рю...

Но это было не всё. Когда гости, сытые и до­воль­ные, тол­пи­лись в пе­ред­ней, раз­би­рая свои паль­то и тро­сти, около них су­е­тил­ся лакей Пав­лу­ша, или, как его звали здесь, Пава, маль­чик лет че­тыр­на­дца­ти, стри­же­ный, с пол­ны­ми ще­ка­ми.

— А ну-ка, Пава, изоб­ра­зи!  — ска­зал ему Иван Пет­ро­вич.

Пава стал в позу, под­нял вверх руку и про­го­во­рил тра­ги­че­ским тоном:

— Умри, не­счаст­ная!

И все за­хо­хо­та­ли.

(А. П. Чехов, «Ионыч»)

Мы усе­лись. «В Бе­ло­гор­скую кре­пость!»  — ска­зал Пу­га­чев ши­ро­ко­пле­че­му та­та­ри­ну, стоя пра­вя­ще­му трой­кою. Серд­це мое силь­но за­би­лось. Ло­ша­ди тро­ну­лись, ко­ло­коль­чик за­гре­мел, ки­бит­ка по­ле­те­ла...

«Стой! стой!»  — раз­дал­ся голос, слиш­ком мне зна­ко­мый,  — и я уви­дел Са­ве­льи­ча, бе­жав­ше­го нам на встре­чу. Пу­га­чев велел оста­но­вить­ся. «Ба­тюш­ка, Петр Ан­дре­ич!»  — кри­чал дядь­ка.  — «Не по­кинь меня на ста­ро­сти лет по­сре­ди этих мошен...»  — А, ста­рый хрыч!  — ска­зал ему Пу­га­чев.  — Опять бог дал сви­деть­ся. Ну, са­дись на об­лу­чок.

«Спа­си­бо, го­су­дарь, спа­си­бо, отец род­ной!»  — го­во­рил Са­ве­льич уса­жи­ва­ясь.  — «Дай бог тебе сто лет здрав­ство­вать за то, что меня ста­ри­ка при­з­рил и успо­ко­ил. Век за тебя буду бога мо­лить, а о зай­чьем ту­лу­пе и упо­ми­нать уж не стану».

Этот зай­чий тулуп мог на­ко­нец не на шутку рас­сер­дить Пу­га­че­ва. К сча­стию, са­мо­зва­нец или не рас­слы­хал или пре­не­брег не­умест­ным на­ме­ком. Ло­ша­ди по­ска­ка­ли; народ на улице оста­нав­ли­вал­ся и кла­нял­ся в пояс. Пу­га­чев кивал го­ло­вою на обе сто­ро­ны. Через ми­ну­ту мы вы­еха­ли из сло­бо­ды и по­мча­лись по глад­кой до­ро­ге.

Легко можно себе пред­ста­вить, что чув­ство­вал я в эту ми­ну­ту. Через не­сколь­ко часов дол­жен я был уви­деть­ся с той, ко­то­рую по­чи­тал уже для меня по­те­рян­ною. Я во­об­ра­жал себе ми­ну­ту на­ше­го со­еди­не­ния... Я думал также и о том че­ло­ве­ке, в чьих руках на­хо­ди­лась моя судь­ба, и ко­то­рый по стран­но­му сте­че­нию об­сто­я­тельств та­ин­ствен­но был со мною свя­зан. Я вспо­ми­нал об опро­мет­чи­вой же­сто­ко­сти, о кро­во­жад­ных при­выч­ках того, кто вы­зы­вал­ся быть и из­ба­ви­те­лем моей лю­без­ной! Пу­га­чев не знал, что она была дочь ка­пи­та­на Ми­ро­но­ва; озлоб­лен­ный Шваб­рин мог от­крыть ему все; Пу­га­чев мог про­ве­дать ис­ти­ну и дру­гим об­ра­зом... Тогда что ста­нет­ся с Ма­рьей Ива­нов­ной? Холод про­бе­гал по моему телу, и во­ло­са ста­но­ви­лись дыбом...

Вдруг Пу­га­чев пре­рвал мои раз­мыш­ле­ния, об­ра­тясь ко мне с во­про­сом: «О чем, ваше бла­го­ро­дие, из­во­лил за­ду­мать­ся?»

— Как не за­ду­мать­ся,  — от­ве­чал я ему:  — Я офи­цер и дво­ря­нин; вчера еще драл­ся про­ти­ву тебя, а се­год­ня еду с тобой в одной ки­бит­ке, и сча­стие всей моей жизни за­ви­сит от тебя.

«Что ж?»  — спро­сил Пу­га­чев.  — «Страш­но тебе?»

Я от­ве­чал, что быв од­на­ж­ды уже им по­ми­ло­ван, я на­де­ял­ся не толь­ко на его по­ща­ду, но даже и на по­мощь.

«И ты прав, ей богу прав!»  — ска­зал са­мо­зва­нец.  — «Ты видел, что мои ре­бя­та смот­ре­ли на тебя косо; а ста­рик и се­год­ня на­ста­и­вал на том, что ты шпион, и что на­доб­но тебя пы­тать и по­ве­сить; но я не со­гла­сил­ся»,  — при­ба­вил он, по­ни­зив голос, чтоб Са­ве­льич и та­та­рин не могли его услы­шать,  — «помня твой ста­кан вина и зай­чий тулуп. Ты ви­дишь, что я не такой еще кро­во­пий­ца, как го­во­рит обо мне ваша бра­тья».

Я вспом­нил взя­тие Бе­ло­гор­ской кре­по­сти; но не почел нуж­ным его оспо­ри­вать, и не от­ве­чал ни слова.

(А. С. Пуш­кин, «Ка­пи­тан­ская дочка»)

Дви­же­ния его, когда он был даже встре­во­жен, сдер­жи­ва­лись также мяг­ко­стью и не лишённою сво­е­го рода гра­ции ленью. Если на лицо на­бе­га­ла из души туча за­бо­ты, взгляд ту­ма­нил­ся, на лбу яв­ля­лись склад­ки, на­чи­на­лась игра со­мне­ний, пе­ча­ли, ис­пу­га; но редко тре­во­га эта за­сты­ва­ла в форме опре­делённой идеи, ещё реже пре­вра­ща­лась в на­ме­ре­ние. Вся тре­во­га раз­ре­ша­лась вздо­хом и за­ми­ра­ла в апа­тии или в дре­мо­те.

Как шел до­маш­ний ко­стюм Об­ло­мо­ва к по­кой­ным чер­там лица его и к из­не­жен­но­му телу! На нём был халат из пер­сид­ской ма­те­рии, на­сто­я­щий во­сточ­ный халат, без ма­лей­ше­го на­ме­ка на Ев­ро­пу, без ки­стей, без бар­ха­та, без талии, весь­ма по­ме­сти­тель­ный, так что и Об­ло­мов мог два­жды за­вер­нуть­ся в него. Ру­ка­ва, по не­из­мен­ной ази­ат­ской моде, шли от паль­цев к плечу всё шире и шире. Хотя халат этот и утра­тил свою пер­во­на­чаль­ную све­жесть и ме­ста­ми за­ме­нил свой пер­во­быт­ный, есте­ствен­ный лоск дру­гим, бла­го­при­об­ре­тен­ным, но всё ещё со­хра­нял яр­кость во­сточ­ной крас­ки и проч­ность ткани.

Халат имел в гла­зах Об­ло­мо­ва тьму не­оце­нен­ных до­сто­инств: он мягок, гибок; тело не чув­ству­ет его на себе; он, как по­слуш­ный раб, по­ко­ря­ет­ся са­мо­ма­лей­ше­му дви­же­нию тела.

Об­ло­мов все­гда ходил дома без гал­сту­ка и без жи­ле­та, по­то­му что любил про­стор и при­во­лье. Туфли на нём были длин­ные, мяг­кие и ши­ро­кие; когда он, не глядя, опус­кал ноги с по­сте­ли на пол, то не­пре­мен­но по­па­дал в них сразу.

Ле­жа­нье у Ильи Ильи­ча не было ни не­об­хо­ди­мо­стью, как у боль­но­го или как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый хочет спать, ни слу­чай­но­стью, как у того, кто устал, ни на­сла­жде­ни­ем, как у лен­тяя: это было его нор­маль­ным со­сто­я­ни­ем. Когда он был дома  — а он был почти все­гда дома,  — он всё лежал, и всё по­сто­ян­но в одной ком­на­те, где мы его нашли, слу­жив­шей ему спаль­ней, ка­би­не­том и при­ем­ной. У него было ещё три ком­на­ты, но он редко туда за­гля­ды­вал, утром разве, и то не вся­кий день, когда че­ло­век мёл ка­би­нет его, чего вся­кий день не де­ла­лось. В тех ком­на­тах ме­бель за­кры­та была чех­ла­ми, шторы спу­ще­ны.

Ком­на­та, где лежал Илья Ильич, с пер­во­го взгля­да ка­за­лась пре­крас­но убран­ною. Там сто­я­ло бюро крас­но­го де­ре­ва, два ди­ва­на, оби­тые шел­ко­вою ма­те­ри­ею, кра­си­вые ширмы с вы­ши­ты­ми не­бы­ва­лы­ми в при­ро­де пти­ца­ми и пло­да­ми. Были там шёлко­вые за­на­ве­сы, ковры, не­сколь­ко кар­тин, брон­за, фар­фор и мно­же­ство кра­си­вых ме­ло­чей.

(И. А. Го­на­чров, «Об­ло­мов»)

К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те,  — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать!  — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам!  — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея!  — крик­нул он.  — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась...  — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

(Л. Н. Тол­стой, «Война и мир»)

На самом краю села Ми­ро­но­сиц­ко­го, в сарае ста­ро­сты Про­ко­фия рас­по­ло­жи­лись на ноч­лег за­поз­дав­шие охот­ни­ки. Их было толь­ко двое: ве­те­ри­нар­ный врач Иван Ива­ныч и учи­тель гим­на­зии Бур­кин. У Ивана Ива­ны­ча была до­воль­но стран­ная, двой­ная фа­ми­лия  — Чимша-⁠Ги­ма­лай­ский, ко­то­рая со­всем не шла ему, и его во всей гу­бер­нии звали про­сто по имени и от­че­ству; он жил около го­ро­да на кон­ском за­во­де и при­е­хал те­перь на охоту, чтобы по­ды­шать чи­стым воз­ду­хом. Учи­тель же гим­на­зии Бур­кин каж­дое лето го­стил у гра­фов П. и в этой мест­но­сти давно уже был своим че­ло­ве­ком.

Не спали. Иван Ива­ныч, вы­со­кий, ху­до­ща­вый ста­рик с длин­ны­ми усами, си-дел сна­ру­жи у входа и курил труб­ку; его осве­ща­ла луна. Бур­кин лежал внут­ри на сене, и его не было видно в потёмках.

Рас­ска­зы­ва­ли раз­ные ис­то­рии. Между про­чим го­во­ри­ли о том, что жена ста­ро­сты, Мавра, жен­щи­на здо­ро­вая и не­глу­пая, во всю свою жизнь нигде не была даль­ше сво­е­го род­но­го села, ни­ко­гда не ви­де­ла ни го­ро­да, ни же­лез­ной до­ро­ги, а в по­след­ние де­сять лет всё си­де­ла за печью и толь­ко по ночам вы­хо­ди­ла на улицу.

— Что же тут уди­ви­тель­но­го!  — ска­зал Бур­кин.  — Людей, оди­но­ких по на­ту­ре, ко­то­рые, как рак-⁠от­шель­ник или улит­ка, ста­ра­ют­ся уйти в свою скор­лу­пу, на этом свете не­ма­ло. Быть может, тут яв­ле­ние ата­виз­ма, воз­вра­ще­ние к тому вре­ме­ни, когда пре­док че­ло­ве­ка не был ещё об­ще­ствен­ным жи­вот­ным и жил оди­но­ко в своей бер­ло­ге, а может быть, это про­сто одна из раз­но­вид­но­стей че­ло­ве­че­ско­го ха­рак­те­ра  — кто знает? Я не есте­ствен­ник и не моё дело ка­сать­ся по­доб­ных во­про­сов; я толь­ко хочу ска­зать, что такие люди, как Мавра, яв­ле­ние не­ред­кое. Да вот, не­да­ле­ко ис­кать, ме­ся­ца два назад умер у нас в го­ро­де некий Бе­ли­ков, учи­тель гре­че­ско­го языка, мой то­ва­рищ. Вы о нём слы­ша­ли, ко­неч­но. Он был за­ме­ча­те­лен тем, что все­гда, даже в очень хо­ро­шую по­го­ду, вы­хо­дил в ка­ло­шах и с зон­ти­ком и не­пре­мен­но в тёплом паль­то на вате. И зон­тик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вы­ни­мал пе­ро­чин­ный нож, чтобы очи­нить ка­ран­даш, то и нож у него был в че­холь­чи­ке; и лицо, ка­за­лось, тоже было в чехле, так как он всё время пря­тал его в под­ня­тый во­рот­ник. Он носил тёмные очки, фу­фай­ку, уши за­кла­ды­вал ватой, и когда са­дил­ся на из­воз­чи­ка, то при­ка­зы­вал под­ни­мать верх. Одним сло­вом, у этого че­ло­ве­ка на­блю­да­лось по­сто­ян­ное и не­пре­одо­ли­мое стрем­ле­ние окру­жить себя обо­лоч­кой, со­здать себе, так ска­зать, фу­тляр, ко­то­рый уеди­нил бы его, за­щи­тил бы от внеш­них вли­я­ний. Дей­стви­тель­ность раз­дра­жа­ла его, пу­га­ла, дер­жа­ла в по­сто­ян­ной тре­во­ге, и, быть может, для того, чтобы оправ­дать эту свою ро­бость, своё от­вра­ще­ние к на­сто­я­ще­му, он все­гда хва­лил про­шлое и то, чего ни­ко­гда не было; и древ­ние языки, ко­то­рые он пре­по­да­вал, были для него, в сущ­но­сти, те же ка­ло­ши и зон­тик, куда он пря­тал­ся от дей­стви­тель­ной жизни.

(А. П. Чехов, «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

—  Где, ба­тюш­ка, Ан­дрей Ива­ныч, нынче место найдёшь? Был на двух ме­стах, да не по­тра­фил. Всё не то те­перь, не по-преж­не­му: хуже стало... Са­по­ги сами сни­ма­ют с себя: какую-то ма­шин­ку вы­ду­ма­ли!  — с со­кру­ше­ни­ем про­дол­жал Захар.  —  Срам, стыд, про­па­да­ет бар­ство!

Он вздох­нул.

—  Вот опре­де­лил­ся было я к немцу, к купцу, в пе­ред­ней си­деть; всё шло хо­ро­шо, а он меня по­слал к бу­фе­ту слу­жить: моё ли дело? Од­на­ж­ды понёс по­су­ду, какую-то бо­гем­скую, что ли, полы-то глад­кие, скольз­кие  — чтоб им про­ва­лить­ся! Вдруг ноги у меня врозь, вся по­су­да, как есть с под­но­сом, и гря­ну­лась оземь: ну, и про­гна­ли! Вдру­го­рядь одной ста­рой гра­фи­не видом по­нра­вил­ся: «по­чтен­ный на взгляд», го­во­рит, и взяла в швей­ца­ры. Долж­ность хо­ро­шая, ста­рин­ная: сиди толь­ко важ­нее на стуле, по­ло­жи ногу на ногу, по­ка­чи­вай, да не от­ве­чай сразу, когда кто придёт, а спер­ва за­ры­чи, а потом уж про­пу­сти или в шею вы­тол­кай, как по­на­до­бит­ся; а хо­ро­шим го­стям, из­вест­но: бу­ла­вой на­от­машь, вот так!  —  Захар сде­лал рукой на­от­машь.  —  Оно лест­но, что го­во­рить! Да ба­ры­ня по­па­лась такая не­угод­ли­вая  —  Бог с ней! Раз за­гля­ну­ла ко мне в ка­мор­ку, уви­да­ла клопа, рас­то­па­лась, рас­кри­ча­лась, слов­но я вы­ду­мал кло­пов! Когда без клопа хо­зяй­ство бы­ва­ет! В дру­гой раз шла мимо меня, по­чу­ди­лось ей, что вином от меня пах­нет... такая, право! И от­ка­за­ла.

—  А ведь в самом деле пах­нет, так и несёт!  — ска­зал Штольц.

—  С горя, ба­тюш­ка, Ан­дрей Ива­ныч, ей-богу с горя,  — за­си­пел Захар, смор­щив­шись горь­ко.

—  Ну, полно, не бро­дяж­ни­чай и не пьян­ствуй, при­хо­ди ко мне, я тебе угол дам, в де­рев­ню по­едем – слы­шишь?

—  Слышу, ба­тюш­ка, Ан­дрей Ива­ныч, да...

Он вздох­нул.

—  Ехать-то не­охо­та от­сю­да, от мо­гил­ки-то! Наш-то кор­ми­лец-то, Илья Ильич,  — за­во­пил он,  —  опять по­мя­нул его се­год­ня, цар­ство ему не­бес­ное! Эта­ко­го ба­ри­на отнял Гос­подь! На ра­дость людям жил, жить бы ему сто лет...  — всхли­пы­вал и при­го­ва­ри­вал Захар, мор­щась.  —  Вот се­год­ня на мо­гил­ке у него был; как в эту сто­ро­ну приду, так и туда, сяду, да и сижу; слёзы так и текут... Этак-то ино­гда за­ду­ма­юсь, при­тих­нет всё, и по­чу­дит­ся, как будто кли­чет: «Захар! Захар!» Инда му­раш­ки по спине по­бе­гут! Не на­жить та­ко­го ба­ри­на!..

—  Ну, при­хо­ди на Ан­дрю­шу взгля­нуть: я тебя велю на­кор­мить, одеть, а там как хо­чешь!  — ска­зал Штольц и дал ему денег.

—  Приду; как не прий­ти взгля­нуть на Ан­дрея Ильи­ча? Чай, ве­ли­ко­нек стал! Гос­по­ди! Ра­до­сти какой привёл до­ждать­ся Гос­подь! Приду, ба­тюш­ка, дай Бог вам доб­ро­го здо­ро­вья и несчётные годы...  — вор­чал Захар вслед уез­жав­шей ко­ляс­ке.

(И. А. Гон­ча­ров, «Об­ло­мов»)

Места, по ко­то­рым они про­ез­жа­ли, не могли на­звать­ся жи­во­пис­ны­ми. Поля, все поля, тя­ну­лись вплоть до са­мо­го не­бо­скло­на, то слег­ка взды­ма­ясь, то опус­ка­ясь снова; кое-где вид­не­лись не­боль­шие леса, и, усе­ян­ные ред­ким и низ­ким ку­стар­ни­ком, ви­лись овра­ги, на­по­ми­ная глазу их соб­ствен­ное изоб­ра­же­ние на ста­рин­ных пла­нах ека­те­ри­нин­ско­го вре­ме­ни. По­па­да­лись и речки с об­ры­ты­ми бе­ре­га­ми, и кро­шеч­ные пруды с ху­ды­ми пло­ти­на­ми, и де­ре­вень­ки с низ­ки­ми избёнками под тёмными, часто до по­ло­ви­ны размётан­ны­ми кры­ша­ми, и по­кри­вив­ши­е­ся мо­ло­тиль­ные са­рай­чи­ки с плетёнными из хво­ро­ста сте­на­ми и зе­ва­ю­щи­ми во­ро­ти­ща­ми возле опу­сте­лых гумен, и церк­ви, то кир­пич­ные с от­ва­лив­ше­ю­ся кое-где шту­ка­тур­кой, то де­ре­вян­ные с на­кло­нив­ши­ми­ся кре­ста­ми и разорёнными клад­би­ща­ми. Серд­це Ар­ка­дия по­не­мно­гу сжи­ма­лось. Как на­роч­но, му­жич­ки встре­ча­лись все об­тер­хан­ные, на пло­хих кля­чон­ках; как нищие в лох­мо­тьях, сто­я­ли

при­до­рож­ные ра­ки­ты с обо­дран­ною корой и об­ло­ман­ны­ми вет­вя­ми; ис­ху­да­лые, шер­ша­вые, слов­но об­гло­дан­ные, ко­ро­вы жадно щи­па­ли траву по ка­на­вам. Ка­за­лось, они толь­ко что вы­рва­лись из чьих-то гроз­ных, смер­то­нос­ных ког­тей  — и, вы­зван­ный жал­ким видом обес­си­лен­ных жи­вот­ных, среди ве­сен­не­го крас­но­го дня вста­вал белый при­зрак без­от­рад­ной, бес­ко­неч­ной зимы с её ме­те­ля­ми, мо­ро­за­ми и сне­га­ми... «Нет,  — по­ду­мал Ар­ка­дий,  — не­бо­га­тый край этот, не по­ра­жа­ет он ни до­воль­ством, ни тру­до­лю­би­ем; нель­зя, нель­зя ему так остать­ся, пре­об­ра­зо­ва­ния не­об­хо­ди­мы... но как их ис­пол­нить, как при­сту­пить?..»

Так раз­мыш­лял Ар­ка­дий... а пока он раз­мыш­лял, весна брала своё. Всё кру­гом зо­ло­ти­сто зе­ле­не­ло, всё ши­ро­ко и мягко вол­но­ва­лось и лос­ни­лось под тихим ды­ха­ни­ем тёплого ве­тер­ка, всё  — де­ре­вья, кусты и травы; по­всю­ду не­скон­ча­е­мы­ми звон­ки­ми струй­ка­ми за­ли­ва­лись жа­во­рон­ки; чи­би­сы то кри­ча­ли, виясь над низ­мен­ны­ми лу­га­ми, то молча пе­ре­бе­га­ли по коч­кам; кра­си­во чер­нея в неж­ной зе­ле­ни ещё низ­ких яро­вых хле­бов, гу­ля­ли грачи; они про­па­да­ли во ржи, уже слег­ка по­бе­лев­шей, лишь из­ред­ка вы­ка­зы­ва­лись их го­ло­вы в дым­ча­тых её вол­нах. Ар­ка­дий гля­дел, гля­дел, и, по­не­мно­гу осла­бе­вая, ис­че­за­ли его раз­мыш­ле­ния... Он сбро­сил с себя ши­нель и так ве­се­ло, таким мо­ло­день­ким маль­чи­ком по­смот­рел на отца, что тот опять его обнял.

—  Те­перь уж не­да­ле­ко,  — за­ме­тил Ни­ко­лай Пет­ро­вич,  — вот стоит толь­ко на эту горку под­нять­ся, и дом будет виден. Мы заживём с тобой на славу, Ар­ка­ша; ты мне по­мо­гать бу­дешь по хо­зяй­ству, если толь­ко это тебе не на­ску­чит. Нам на­доб­но те­перь тесно сой­тись друг с дру­гом, узнать друг друга хо­ро­шень­ко, не прав­да ли?

—  Ко­неч­но,  — про­мол­вил Ар­ка­дий,  — но что за чуд­ный день се­год­ня.

(И. С. Тур­ге­нев, «Отцы и дети»)

Не за­ме­чая ни­ко­го во дворе, он про­шаг­нул в во­ро­та и как раз уви­дал, сей­час же близ ворот, при­ла­жен­ный у за­бо­ра жёлоб (как и часто устра­и­ва­ет­ся в таких домах, где много фаб­рич­ных, ар­тель­ных, из­воз­чи­ков и проч.), а над же­ло­бом, тут же на за­бо­ре, над­пи­са­на была мелом все­гдаш­няя в таких слу­ча­ях остро­та: «Сдесь ста­но­вит­ца воз пре­ще­но». Стало быть, уж и тем хо­ро­шо, что ни­ка­ко­го по­до­зре­ния, что зашел и оста­но­вил­ся. «Тут всё так разом и сбро­сить где-ни­будь в кучку и уйти!»

Огля­дев­шись ещё раз, он уже за­су­нул и руку в кар­ман, как вдруг у самой на­руж­ной стены, между во­ро­та­ми и же­ло­бом, где всё рас­сто­я­ние было ши­ри­ною в аршин, за­ме­тил он боль­шой неотёсан­ный ка­мень, при­мер­но, может быть, пуда в пол­то­ра весу, при­ле­гав­ший прямо к ка­мен­ной улич­ной стене. За этою сте­ной была улица, тро­туар, слыш­но было, как шны­ря­ли про­хо­жие, ко­то­рых здесь все­гда не­ма­ло; но за во­ро­та­ми его никто не мог уви­дать, разве зашёл бы кто с улицы, что, впро­чем, очень могло слу­чить­ся, а по­то­му надо было спе­шить.

Он на­гнул­ся к камню, схва­тил­ся за вер­хуш­ку его креп­ко, обе­и­ми ру­ка­ми, со­брал все свои силы и пе­ре­вер­нул ка­мень. Под кам­нем об­ра­зо­ва­лось не­боль­шое углуб­ле­ние; тот­час же стал он бро­сать в него всё из кар­ма­на. Кошелёк пришёлся на самый верх, и всё-таки в углуб­ле­нии оста­ва­лось ещё место. Затем он снова схва­тил­ся за ка­мень, одним обо­ро­том пе­ре­вер­нул его на преж­нюю сто­ро­ну, и он как раз пришёлся в своё преж­нее место, разве не­мно­го, чуть-чуть ка­зал­ся по­вы­ше. Но он подгрёб земли и при­да­вил по краям ногою. Ни­че­го не было за­мет­но.

Тогда он вышел и на­пра­вил­ся к пло­ща­ди. Опять силь­ная, едва вы­но­си­мая ра­дость, как да­ве­ча в кон­то­ре, овла­де­ла им на мгно­ве­ние. «Схо­ро­не­ны концы! И кому, кому в го­ло­ву может прий­ти ис­кать под этим кам­нем? Он тут, может быть, с по­стро­е­ния дома лежит и ещё столь­ко же про­ле­жит. А хоть бы и нашли: кто на меня по­ду­ма­ет? Всё кон­че­но! Нет улик!»  — и он за­сме­ял­ся. Да, он пом­нил потом, что он за­сме­ял­ся нерв­ным, мел­ким, не­слыш­ным, дол­гим сме­хом, и всё сме­ял­ся, всё время, как про­хо­дил через пло­щадь. Но когда он сту­пил на К-й буль­вар, где тре­тье­го дня по­встре­чал­ся с тою де­воч­кой, смех его вдруг прошёл. Дру­гие мысли по­лез­ли ему в го­ло­ву.

(Ф. М. До­сто­ев­ский. «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Борис. Тётка каж­дое утро всех со сле­за­ми умо­ля­ет: «Ба­тюш­ки, не рас­сер­ди­те! го­луб­чи­ки, не рас­сер­ди­те!»

Куд­ряш. Да нешто убе­режёшься! Попал на базар, вот и конец! Всех му­жи­ков пе­ре­ру­га­ет. Хоть в убы­ток проси, без брани всё-таки не отойдёт. А потом и пошёл на весь день…

Борис. А вот беда-то, когда его оби­дит такой че­ло­век, ко­то­ро­го он об­ру­гать не смеет; тут уж до­маш­ние дер­жись!

Куд­ряш. Ба­тюш­ки! Что смеху-то было! Как-то его на Волге, на пе­ре­во­зе, гусар об­ру­гал. Вот чу­де­са-то тво­рил!

Борис. А ка­ко­во до­маш­ним-то было! После этого две не­де­ли все пря­та­лись по чер­да­кам да по чу­ла­нам.

Ку­ли­гин. Что это? Никак, народ от ве­чер­ни тро­нул­ся?

Ку­ли­гин. Же­сто­кие нравы, су­дарь, в нашем го­ро­де, же­сто­кие! В ме­щан­стве, су­дарь, вы ни­че­го, кроме гру­бо­сти да бед­но­сти на­голь­ной, не уви­ди­те. И ни­ко­гда нам, су­дарь, не вы­бить­ся из этой коры! По­то­му что чест­ным тру­дом ни­ко­гда не за­ра­бо­тать нам боль­ше на­сущ­но­го хлеба. А у кого день­ги, су­дарь, тот ста­ра­ет­ся бед­но­го за­ка­ба­лить, чтобы на его труды да­ро­вые ещё боль­ше денег на­жи­вать. Зна­е­те, что ваш дя­дюш­ка, Савёл Про­ко­фьич, го­род­ни­че­му от­ве­чал? К го­род­ни­че­му му­жич­ки при­шли жа­ло­вать­ся, что он ни од­но­го из них путём не разо­чтёт. Го­род­ни­чий и стал ему го­во­рить: «По­слу­шай, го­во­рит, Савёл Про­ко­фьич, рас­счи­ты­вай ты му­жи­ков хо­ро­шень­ко! Каж­дый день ко мне с жа­ло­бой ходят!» Дя­дюш­ка ваш по­тре­пал го­род­ни­че­го по плечу, да и го­во­рит: «Стоит ли, ваше вы­со­ко­бла­го­ро­дие, нам с вами об таких пу­стя­ках раз­го­ва­ри­вать! Много у меня в год-то на­ро­ду пе­ре­бы­ва­ет; вы то пой­ми­те: не­до­пла­чу я им по какой-ни­будь ко­пей­ке на че­ло­ве­ка, а у меня из этого ты­ся­чи со­став­ля­ют­ся, так оно мне и хо­ро­шо!» Вот как, су­дарь! А между собой-то, су­дарь, как живут! Тор­гов­лю друг у друга под­ры­ва­ют, и не столь­ко из ко­ры­сти, сколь­ко из за­ви­сти. Враж­ду­ют друг на друга; за­лу­ча­ют в свои вы­со­кие-то хо­ро­мы пья­ных при­каз­ных, таких, су­дарь, при­каз­ных, что и виду-то че­ло­ве­че­ско­го на нём нет, об­ли­чье-то че­ло­ве­че­ское ис­те­ря­но. А те им, за малую бла­го­сты­ню, на гер­бо­вых ли­стах злост­ные кля­у­зы стро­чат на ближ­них. И начнётся у них, су­дарь, суд да дело, и несть конца му­че­ни­ям. Су­дят­ся-су­дят­ся здесь, да в гу­бер­нию по­едут, а там уж их и ждут да от ра­до­сти ру­ка­ми пле­щут. Скоро сказ­ка ска­зы­ва­ет­ся, да не скоро дело де­ла­ет­ся; водят их, водят, во­ло­чат их, во­ло­чат; а они ещё и рады этому во­ло­че­нью, того толь­ко им и на­доб­но. «Я, го­во­рит, по­тра­чусь, да уж и ему ста­нет в ко­пей­ку»…

(А. Н. Ост­ров­ский. «Гроза» )

Сту­дент вздох­нул и за­ду­мал­ся. Про­дол­жая улы­бать­ся, Ва­си­ли­са вдруг всхлип­ну­ла, слёзы, круп­ные, изобиль­ные, по­тек­ли у неё по щекам, и она за­сло­ни­ла ру­ка­вом лицо от огня, как бы сты­дясь своих слёз, а Лу­ке­рья, глядя не­по­движ­но на сту­ден­та, по­крас­не­ла, и вы­ра­же­ние у неё стало тяжёлым, на­пряжённым, как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый сдер­жи­ва­ет силь­ную боль. Ра­бот­ни­ки воз­вра­ща­лись с реки, и один из них вер­хом на ло­ша­ди был уже близ­ко, и свет от ко­ст­ра дро­жал на нём. Сту­дент по­же­лал вдо­вам спо­кой­ной ночи и пошёл даль­ше. И опять на­сту­пи­ли потёмки, и стали зяб­нуть руки. Дул же­сто­кий ветер, в самом деле воз­вра­ща­лась зима, и не было по­хо­же, что по­сле­зав­тра Пасха.

Те­перь сту­дент думал о Ва­си­ли­се: если она за­пла­ка­ла, то, зна­чит, всё про­ис­хо­див­шее в ту страш­ную ночь с Пет­ром имеет к ней какое-то от­но­ше­ние...

Он огля­нул­ся. Оди­но­кий огонь спо­кой­но мигал в тем­но­те, и возле него уже не было видно людей. Сту­дент опять по­ду­мал, что если Ва­си­ли­са за­пла­ка­ла, а её дочь сму­ти­лась, то, оче­вид­но, то, о чём он толь­ко что рас­ска­зы­вал, что про­ис­хо­ди­ло де­вят­на­дцать веков назад, имеет от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му  — к обеим жен­щи­нам и, ве­ро­ят­но, к этой пу­стын­ной де­рев­не, к нему са­мо­му, ко всем людям. Если ста­ру­ха за­пла­ка­ла, то не по­то­му, что он умеет тро­га­тель­но рас­ска­зы­вать, а по­то­му, что Пётр ей бли­зок, и по­то­му, что она всем своим су­ще­ством за­ин­те­ре­со­ва­на в том, что про­ис­хо­ди­ло в душе Петра.

И ра­дость вдруг за­вол­но­ва­лась в его душе, и он даже оста­но­вил­ся на ми­ну­ту, чтобы пе­ре­ве­сти дух. «Про­шлое,  — думал он,  — свя­за­но с на­сто­я­щим не­пре­рыв­ною цепью со­бы­тий, вы­те­кав­ших одно из дру­го­го». И ему ка­за­лось, что он толь­ко что видел оба конца этой цепи: до­тро­нул­ся до од­но­го конца, как дрог­нул дру­гой.

А когда он пе­ре­прав­лял­ся на па­ро­ме через реку и потом, под­ни­ма­ясь на гору, гля­дел на свою род­ную де­рев­ню и на запад, где узкою по­ло­сой све­ти­лась хо­лод­ная баг­ро­вая заря, то думал о том, что прав­да и кра­со­та, на­прав­ляв­шие че­ло­ве­че­скую жизнь там, в саду и во дворе пер­во­свя­щен­ни­ка, про­дол­жа­лись не­пре­рыв­но до сего дня и, по-ви­ди­мо­му, все­гда со­став­ля­ли глав­ное в че­ло­ве­че­ской жизни и во­об­ще на земле; и чув­ство мо­ло­до­сти, здо­ро­вья, силы,  — ему было толь­ко два­дцать два года,  — и не­вы­ра­зи­мо слад­кое ожи­да­ние сча­стья, не­ве­до­мо­го, та­ин­ствен­но­го сча­стья, овла­де­ва­ли им мало-по­ма­лу, и жизнь ка­за­лась ему вос­хи­ти­тель­ной, чу­дес­ной и пол­ной вы­со­ко­го смыс­ла.

(А. П. Чехов «Сту­дент»)

На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу,  — всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тёмными гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иною фи­гу­рой. Но столь­ко злоб­но­го пре­зре­ния уже на­ко­пи­лось в душе мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, что, не­смот­ря на всю свою, ино­гда очень мо­ло­дую, ще­кот­ли­вость, он менее всего со­ве­стил­ся своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встре­че с иными зна­ко­мы­ми или с преж­ни­ми то­ва­ри­ща­ми, с ко­то­ры­ми во­об­ще он не любил встре­чать­ся...

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

— Бе­ли­ков жил в том же доме, где и я,  — про­дол­жал Бур­кин,  — в том же этаже, дверь про­тив двери, мы часто ви­де­лись, и я знал его до­маш­нюю жизнь. И дома та же ис­то­рия: халат, кол­пак, став­ни, за­движ­ки, целый ряд вся­ких за­пре­ще­ний, огра­ни­че­ний, и  — ах, как бы чего не вышло. Пост­ное есть вред­но, а ско­ром­ное нель­зя, так как, по­жа­луй, ска­жут, что Бе­ли­ков не ис­пол­ня­ет по­стов, и он ел су­да­ка на ко­ро­вьем масле,  — пища не пост­ная, но и нель­зя ска­зать чтобы ско­ром­ная. Жен­ской при­слу­ги он не дер­жал из стра­ха, чтобы о нём не ду­ма­ли дурно, а дер­жал по­ва­ра Афа­на­сия, ста­ри­ка лет ше­сти­де­ся­ти, не­трез­во­го и по­ло­ум­но­го, ко­то­рый когда-то слу­жил в ден­щи­ках и умел кое-как стря­пать. Этот Афа­на­сий стоял обык­но­вен­но у двери, скре­стив руки, и все­гда бор­мо­тал одно и то же с глу­бо­ким вздо­хом:

— Много уж их нынче раз­ве­лось!

Спаль­ня у Бе­ли­ко­ва была ма­лень­кая, точно ящик, кро­вать была с по­ло­гом. Ло­жась спать, он укры­вал­ся с го­ло­вой; было жарко, душно, в за­кры­тые двери сту­чал­ся ветер, в печке гу­де­ло; слы­ша­лись вздо­хи из кухни, вздо­хи зло­ве­щие...

И ему было страш­но под оде­я­лом. Он бо­ял­ся, как бы чего не вышло, как бы его не за­ре­зал Афа­на­сий, как бы не за­бра­лись воры, и потом всю ночь видел тре­вож­ные сны, а утром, когда мы вме­сте шли в гим­на­зию, был ску­чен, бле­ден, и было видно, что мно­го­люд­ная гим­на­зия, в ко­то­рую он шёл, была страш­на, про­тив­на всему су­ще­ству его и что идти рядом со мной ему, че­ло­ве­ку по на­ту­ре оди­но­ко­му, было тяжко.

— Очень уж шумят у нас в клас­сах,  — го­во­рил он, как бы ста­ра­ясь отыс­кать объ­яс­не­ние сво­е­му тяжёлому чув­ству.  — Ни на что не по­хо­же.

(А. П. Чехов «Че­ло­век в фу­тля­ре»)

Слу­ча­ет­ся и то, что он ис­пол­нит­ся пре­зре­ни­ем к люд­ско­му по­ро­ку, ко лжи, к кле­ве­те, к раз­ли­то­му в мире злу и раз­го­рит­ся же­ла­ни­ем ука­зать че­ло­ве­ку на его язвы, и вдруг за­го­ра­ют­ся в нём мысли, ходят и гу­ля­ют в го­ло­ве, как волны в море, потом вы­рас­та­ют в на­ме­ре­ния, за­жгут всю кровь в нём, за­дви­га­ют­ся му­ску­лы его, на­пря­гут­ся жилы, на­ме­ре­ния пре­об­ра­жа­ют­ся в стрем­ле­ния: он, дви­жи­мый нрав­ствен­ною силою, в одну ми­ну­ту быст­ро из­ме­нит две-три позы, с бли­ста­ю­щи­ми гла­за­ми при­вста­нет до по­ло­ви­ны на по­сте­ли, про­тя­нет руку и вдох­но­вен­но ози­ра­ет­ся кру­гом... Вот-вот стрем­ле­ние осу­ще­ствит­ся, об­ра­тит­ся в по­двиг... и тогда, гос­по­ди! Каких чудес, каких бла­гих по­след­ствий могли бы ожи­дать от та­ко­го вы­со­ко­го уси­лия!..

Но, смот­ришь, про­мелькнёт утро, день уже кло­нит­ся к ве­че­ру, а с ним кло­нят­ся к покою и утомлённые силы Об­ло­мо­ва: бури и вол­не­ния сми­ря­ют­ся в душе, го­ло­ва отрезв­ля­ет­ся от дум, кровь мед­лен­нее про­би­ра­ет­ся по жилам. Об­ло­мов тихо, за­дум­чи­во пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину и, устре­мив пе­чаль­ный взгляд в окно, к небу, с гру­стью про­во­жа­ет гла­за­ми солн­це, ве­ли­ко­леп­но са­дя­ще­е­ся за чей-то четырёхэтаж­ный дом.

И сколь­ко, сколь­ко раз он про­во­жал так сол­неч­ный закат!

На­ут­ро опять жизнь, опять вол­не­ния, мечты! Он любит во­об­ра­зить себя ино­гда каким-ни­будь не­по­бе­ди­мым пол­ко­вод­цем, перед ко­то­рым не толь­ко На­по­ле­он, но и Ерус­лан Ла­за­ре­вич ни­че­го не зна­чит; вы­ду­ма­ет войну и при­чи­ну её: у него хлы­нут, на­при­мер, на­ро­ды из Аф­ри­ки в Ев­ро­пу, или устро­ит он новые кре­сто­вые по­хо­ды и воюет, ре­ша­ет участь на­ро­дов, разо­ря­ет го­ро­да, щадит, каз­нит, ока­зы­ва­ет по­дви­ги добра и ве­ли­ко­ду­шия.

Или изберёт он арену мыс­ли­те­ля, ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка: все по­кло­ня­ют­ся ему; он по­жи­на­ет лавры; толпа го­ня­ет­ся за ним, вос­кли­цая: «По­смот­ри­те, по­смот­ри­те, вот идёт Об­ло­мов, наш зна­ме­ни­тый Илья Ильич!»

В горь­кие ми­ну­ты он стра­да­ет от забот, перевёрты­ва­ет­ся с боку на бок, ляжет лицом вниз, ино­гда даже со­всем по­те­ря­ет­ся; тогда он вста­нет с по­сте­ли на ко­ле­на и начнёт мо­лить­ся жарко, усерд­но, умо­ляя небо от­вра­тить как-ни­будь угро­жа­ю­щую бурю.

Потом, сдав по­пе­че­ние о своей уча­сти не­бе­сам, де­ла­ет­ся по­ко­ен и рав­но­ду­шен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пус­кал он в ход свои нрав­ствен­ные силы, так вол­но­вал­ся часто по целым дням, и толь­ко тогда разве очнётся с глу­бо­ким вздо­хом от оба­я­тель­ной мечты или от му­чи­тель­ной за­бо­ты, когда день скло­нит­ся к ве­че­ру и солн­це огром­ным шаром ста­нет ве­ли­ко­леп­но опус­кать­ся за четырёхэтаж­ный дом.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Не­уже­ли это я сижу? (Смеётся.) Мне хо­чет­ся пры­гать, раз­ма­хи­вать ру­ка­ми. (За­кры­ва­ет лицо ру­ка­ми.) А вдруг я сплю! Видит бог, я люблю ро­ди­ну, люблю нежно, я не могла смот­реть из ва­го­на, всё пла­ка­ла. (Сквозь слёзы.) Од­на­ко же надо пить кофе. Спа­си­бо тебе, Фирс, спа­си­бо, мой ста­ри­чок. Я так рада, что ты ещё жив.

Фирс. По­за­вче­ра.

Гаев. Он плохо слы­шит.

Ло­па­хин. Мне сей­час, в пятом часу утра, в Харь­ков ехать. Такая до­са­да! Хо­те­лось по­гля­деть на вас, по­го­во­рить... Вы всё такая же ве­ли­ко­леп­ная.

Пищик (тя­же­ло дышит). Даже по­хо­ро­ше­ла... Одета по-па­риж­ско­му... про­па­дай моя

те­ле­га, все че­ты­ре ко­ле­са...

Ло­па­хин. Ваш брат, вот Лео­нид Ан­дре­ич, го­во­рит про меня, что я хам, я кулак, но это мне ре­ши­тель­но всё равно. Пус­кай го­во­рит. Хо­те­лось бы толь­ко, чтобы вы мне ве­ри­ли по-преж­не­му, чтобы ваши уди­ви­тель­ные, тро­га­тель­ные глаза гля­де­ли на меня, как пре­жде. Боже ми­ло­серд­ный! Мой отец был кре­пост­ным у ва­ше­го деда и отца, но вы, соб­ствен­но вы, сде­ла­ли для меня когда-то так много, что я забыл всё и люблю вас, как род­ную... боль­ше, чем род­ную.

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Я не могу уси­деть, не в со­сто­я­нии... (Вска­ки­ва­ет и ходит в силь­ном вол­не­нии.) Я не пе­ре­жи­ву этой ра­до­сти... Смей­тесь надо мной, я глу­пая... Шка­фик мой род­ной... (Це­лу­ет шкаф.) Сто­лик мой.

Гаев. А без тебя тут няня умер­ла.

Лю­бовь Ан­дре­ев­на (са­дит­ся и пьёт кофе). Да, цар­ство не­бес­ное. Мне пи­са­ли.

Гаев. И Ана­ста­сий умер. Пет­руш­ка Косой от меня ушёл и те­перь в го­ро­де у при­ста­ва живёт. (Вы­ни­ма­ет из кар­ма­на ко­роб­ку с ле­ден­ца­ми, сосёт.)

Пищик. Дочка моя, Да­шень­ка... вам кла­ня­ет­ся...

Ло­па­хин. Мне хо­чет­ся ска­зать вам что-ни­будь очень при­ят­ное, весёлое. (Взгля­нув на часы.) Сей­час уеду, не­ко­гда раз­го­ва­ри­вать... ну, да я в двух-трёх сло­вах. Вам уже из­вест­но, вишнёвый сад ваш продаётся за долги, на два­дцать вто­рое ав­гу­ста на­зна­че­ны торги, но вы не бес­по­кой­тесь, моя до­ро­гая, спите себе спо­кой­но, выход есть... Вот мой про­ект. Прошу вни­ма­ния! Ваше име­ние на­хо­дит­ся толь­ко в два­дца­ти вёрстах от го­ро­да, возле про­шла же­лез­ная до­ро­га, и если вишнёвый сад и землю по реке раз­бить на дач­ные участ­ки и от­да­вать потом в арен­ду под дачи, то вы бу­де­те иметь самое малое два­дцать пять тысяч в год до­хо­да.

Гаев. Из­ви­ни­те, какая че­пу­ха!

Лю­бовь Ан­дре­ев­на. Я вас не со­всем по­ни­маю, Ер­мо­лай Алек­се­ич.

(А. П. Чехов «Вишнёвый сад»)

Вечер был све­жий, тёплый и ясный; по­го­да раз­гу­ля­лась ещё с утра. Рас­коль­ни­ков шёл в свою квар­ти­ру; он спе­шил. Ему хо­те­лось кон­чить всё до за­ка­та солн­ца. До тех же пор не хо­те­лось бы с кем-ни­будь по­встре­чать­ся. Под­ни­ма­ясь в свою квар­ти­ру, он за­ме­тил, что На­ста­сья, ото­рвав­шись от са­мо­ва­ра, при­сталь­но сле­дит за ним и про­во­жа­ет его гла­за­ми. «Уж нет ли кого у меня?»  — по­ду­мал он. Ему с от­вра­ще­ни­ем по­ме­ре­щил­ся Пор­фи­рий. Но, дойдя до своей ком­на­ты и от­во­рив её, он уви­дел Ду­неч­ку. Она си­де­ла одна-одинёшень­ка, в глу­бо­ком раз­ду­мье и, ка­жет­ся, давно уже ждала его. Он оста­но­вил­ся на по­ро­ге. Она при­вста­ла с ди­ва­на в ис­пу­ге и вы­пря­ми­лась пред ним. Её взгляд, не­по­движ­но устремлённый на него, изоб­ра­жал ужас и не­уто­ли­мую скорбь. И по од­но­му этому взгля­ду он уже понял сразу, что ей всё из­вест­но.

— Что же, мне вхо­дить к тебе или уйти?  — спро­сил он не­до­вер­чи­во.

— Я целый день си­де­ла у Софьи Семёновны; мы ждали тебя обе. Мы ду­ма­ли, что ты не­пре­мен­но туда зайдёшь.

Рас­коль­ни­ков вошёл в ком­на­ту и в из­не­мо­же­нии сел на стул.

— Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хо­те­лось хоть в эту-то ми­ну­ту вла­деть собою впол­не.

Он не­до­вер­чи­во вски­нул на неё гла­за­ми.

— Где же ты был всю ночь?

— Не помню хо­ро­шо; ви­дишь, сест­ра, я окон­ча­тель­но хотел ре­шить­ся и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и по­кон­чить, но... я не ре­шил­ся...  — про­шеп­тал он, опять не­до­вер­чи­во взгля­ды­вая на Дуню.

— Слава Богу! А как мы бо­я­лись имен­но этого, я и Софья Семёновна! Стало быть, ты в жизнь ещё ве­ру­ешь: слава Богу, слава Богу!

Рас­коль­ни­ков горь­ко усмех­нул­ся.

— Я не ве­ро­вал, а сей­час вме­сте с ма­те­рью, об­няв­шись, пла­ка­ли; я не верую, а её про­сил за себя мо­лить­ся. Это Бог знает как де­ла­ет­ся, Ду­неч­ка, и я ни­че­го в этом не по­ни­маю.

— Ты у ма­те­ри был? Ты же ей и ска­зал?  — в ужасе вос­клик­ну­ла Дуня.  — Не­уже­ли ты ре­шил­ся ска­зать?

— Нет, не ска­зал... сло­ва­ми; но она мно­гое по­ня­ла. Она слы­ша­ла ночью, как ты бре­ди­ла. Я уве­рен, что она уже по­ло­ви­ну по­ни­ма­ет. Я, может быть, дурно сде­лал, что за­хо­дил. Уж и не знаю, для чего я даже и за­хо­дил-то. Я низ­кий че­ло­век, Дуня.

— Низ­кий че­ло­век, а на стра­да­нье готов идти! Ведь ты идёшь же?

— Иду. Сей­час. Да, чтоб из­бе­жать этого стыда, я и хотел уто­пить­ся, Дуня, но по­ду­мал, уже стоя над водой, что если я счи­тал себя до сей поры силь­ным, то пусть же я и стыда те­перь не убо­юсь,  — ска­зал он, за­бе­гая наперёд.  — Это гор­дость, Дуня?

— Гор­дость, Родя.

Как будто огонь блес­нул в его по­тух­ших гла­зах; ему точно при­ят­но стало, что он ещё горд.

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Про­шло около двух не­дель. Жизнь в Ма­рьи­не текла своим по­ряд­ком: Ар­ка­дий си­ба­рит­ство­вал, Ба­за­ров ра­бо­тал. Все в доме при­вык­ли к нему, к его не­бреж­ным ма­не­рам, к его не­мно­го­слож­ным и от­ры­воч­ным речам. Фе­неч­ка, в осо­бен­но­сти, до того с ним осво­и­лась, что од­на­ж­ды ночью ве­ле­ла раз­бу­дить его: с Митей сде­ла­лись су­до­ро­ги; и он пришёл и, по обык­но­ве­нию, по­лу­шу­тя, по­лу­зе­вая, про­си­дел у ней часа два и помог ребёнку. Зато Павел Пет­ро­вич всеми си­ла­ми души своей воз­не­на­ви­дел Ба­за­ро­ва: он счи­тал его гор­де­цом, на­ха­лом, ци­ни­ком, пле­бе­ем; он по­до­зре­вал, что Ба­за­ров не ува­жа­ет его, что он едва ли не пре­зи­ра­ет его  — его, Павла Кир­са­но­ва! Ни­ко­лай Пет­ро­вич по­ба­и­вал­ся мо­ло­до­го «ни­ги­ли­ста» и со­мне­вал­ся в поль­зе его вли­я­ния на Ар­ка­дия; но он охот­но его слу­шал, охот­но при­сут­ство­вал при его фи­зи­че­ских и хи­ми­че­ских опы­тах. Ба­за­ров привёз с собой мик­ро­скоп и по целым часам с ним во­зил­ся. Слуги также при­вя­за­лись к нему, хотя он над ними под­тру­ни­вал: они чув­ство­ва­ли, что он всё-таки свой брат, не барин. Ду­ня­ша охот­но с ним хи­хи­ка­ла и ис­ко­са, зна­чи­тель­но по­смат­ри­ва­ла на него, про­бе­гая мимо «перепёлоч­кой»; Пётр, че­ло­век до край­но­сти са­мо­лю­би­вый и глу­пый, вечно с на­пряжёнными мор­щи­на­ми на лбу, че­ло­век, ко­то­ро­го всё до­сто­ин­ство со­сто­я­ло в том, что он гля­дел учти­во, читал по скла­дам и часто чи­стил щёточ­кой свой сюр­ту­чок,  — и тот ух­мы­лял­ся и свет­лел, как толь­ко Ба­за­ров об­ра­щал на него вни­ма­ние; дво­ро­вые маль­чиш­ки бе­га­ли за «дох­ту­ром», как со­ба­чон­ки. Один ста­рик Про­ко­фьич не любил его, с угрю­мым видом по­да­вал ему за сто­лом ку­ша­нья, на­зы­вал его «живодёром» и «про­ще­лы­гой» и уве­рял, что он с сво­и­ми ба­кен­бар­да­ми  — на­сто­я­щая сви­нья в кусте. Про­ко­фьич, по-сво­е­му, был ари­сто­крат не хуже Павла Пет­ро­ви­ча.

На­сту­пи­ли луч­шие дни в году  — пер­вые дни июня. По­го­да сто­я­ла пре­крас­ная; прав­да, из­да­ли гро­зи­лась опять хо­ле­ра, но жи­те­ли ...й гу­бер­нии успе­ли уже при­вык­нуть к её по­се­ще­ни­ям. Ба­за­ров вста­вал очень рано и от­прав­лял­ся вер­сты за две, за три, не гу­лять  — он про­гу­лок без дела тер­петь не мог,  — а со­би­рать травы, на­се­ко­мых. Ино­гда он брал с собой Ар­ка­дия. На воз­врат­ном пути у них обык­но­вен­но за­вя­зы­вал­ся спор, и Ар­ка­дий обык­но­вен­но оста­вал­ся по­беждённым, хотя го­во­рил боль­ше сво­е­го то­ва­ри­ща.

(И. С. Тур­ге­нев «Отцы и дети»)

Захар от­во­рил дверь.

— Вы чего ле­жи­те-то опять?  — спро­сил он.

— Не мешай; ви­дишь, читаю!  — от­ры­ви­сто ска­зал Об­ло­мов.

— Пора умы­вать­ся да пи­сать,  — го­во­рил не­от­вяз­чи­вый Захар.

— Да, в самом деле пора,  — оч­нул­ся Илья Ильич.  — Сей­час: ты поди. Я по­ду­маю.

— И когда это он успел опять лечь-то!  — вор­чал Захар, пры­гая на печку.  — Про­во­рен! Об­ло­мов успел, од­на­ко ж, про­чи­тать по­жел­тев­шую от вре­ме­ни стра­ни­цу, на ко­то­рой чте­ние пре­рва­но было с месяц назад. Он по­ло­жил книгу на место и зев­нул, потом по­гру­зил­ся в не­от­вяз­чи­вую думу о «двух не­сча­сти­ях».

— Какая скука!  — шеп­тал он, то вы­тя­ги­вая, то под­жи­мая ноги.

Его кло­ни­ло к неге и меч­там; он об­ра­щал глаза к небу, искал сво­е­го лю­би­мо­го све­ти­ла, но оно было на самом зе­ни­те и толь­ко от­ли­ва­ло осле­пи­тель­ным блес­ком из­вест­ко­вую стену дома, за ко­то­рой за­ка­ты­ва­лось по ве­че­рам в виду Об­ло­мо­ва. «Нет, пре­жде дело,  — стро­го по­ду­мал он,  — а потом...»

Де­ре­вен­ское утро давно про­шло, и пе­тер­бург­ское было на ис­хо­де. До Ильи Ильи­ча до­ле­тал со двора сме­шан­ный шум че­ло­ве­че­ских и не­че­ло­ве­че­ских го­ло­сов: пенье ко­чу­ю­щих ар­ти­стов, со­про­вож­да­е­мое боль­шею ча­стию лаем собак. При­хо­ди­ли по­ка­зы­вать и зверя мор­ско­го, при­но­си­ли и пред­ла­га­ли на раз­ные го­ло­са все­воз­мож­ные про­дук­ты.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Пьер, за­ды­ха­ясь от ра­до­сти, под­бе­жал к де­воч­ке и хотел взять её на руки. Но, уви­дав чу­жо­го че­ло­ве­ка, зо­ло­туш­но-бо­лез­нен­ная, по­хо­жая на мать, не­при­ят­ная на вид де­воч­ка за­кри­ча­ла и бро­си­лась бе­жать. Пьер, од­на­ко, схва­тил её и под­нял на руки; она за­виз­жа­ла от­ча­ян­но-злоб­ным го­ло­сом и сво­и­ми ма­лень­ки­ми ру­чон­ка­ми стала от­ры­вать от себя руки Пьера и соп­ли­вым ртом ку­сать их. Пьера охва­ти­ло чув­ство ужаса и гад­ли­во­сти, по­доб­ное тому, ко­то­рое он ис­пы­ты­вал при при­кос­но­ве­нии к ка­ко­му-ни­будь ма­лень­ко­му жи­вот­но­му. Но он сде­лал уси­лие над собою, чтобы не бро­сить ребёнка, и по­бе­жал с ним назад к боль­шо­му дому. Но прой­ти уже нель­зя было назад той же до­ро­гой; девки Анис­ки уже не было, и Пьер с чув­ством жа­ло­сти и от­вра­ще­ния, при­жи­мая к себе как можно неж­нее стра­даль­че­ски всхли­пы­вав­шую и мок­рую де­воч­ку, по­бе­жал через сад ис­кать дру­го­го вы­хо­да.

Когда Пьер, обе­жав дво­ра­ми и пе­ре­ул­ка­ми, вышел назад с своей ношей к саду Гру­зин­ско­го, на углу По­вар­ской, он в первую ми­ну­ту не узнал того места, с ко­то­ро­го он пошёл за ребёнком: так оно было за­гро­мож­де­но на­ро­дом и вы­та­щен­ны­ми из домов по­жит­ка­ми. Кроме рус­ских семей с своим доб­ром, спа­сав­ших­ся здесь от по­жа­ра, тут же было и не­сколь­ко фран­цуз­ских сол­дат в раз­лич­ных оде­я­ни­ях. Пьер не об­ра­тил на них вни­ма­ния. Он спе­шил найти се­мей­ство чи­нов­ни­ка, с тем чтобы от­дать дочь ма­те­ри и идти опять спа­сать ещё кого-то. Пьеру ка­за­лось, что ему что-то ещё мно­гое и по­ско­рее нужно сде­лать. Раз­го­рев­шись от жара и бе­гот­ни, Пьер в эту ми­ну­ту ещё силь­нее, чем пре­жде, ис­пы­ты­вал то чув­ство мо­ло­до­сти, ожив­ле­ния и ре­ши­тель­но­сти, ко­то­рое охва­ти­ло его в то время, как он по­бе­жал спа­сать ребёнка. Де­воч­ка за­тих­ла те­перь и, дер­жась ру­чон­ка­ми за каф­тан Пьера, си­де­ла на его руке и, как дикий зверёк, огля­ды­ва­лась во­круг себя. Пьер из­ред­ка по­гля­ды­вал на неё и слег­ка улы­бал­ся. Ему ка­за­лось, что он видел что-то тро­га­тель­но-не­вин­ное и ан­гель­ское в этом ис­пу­ган­ном и бо­лез­нен­ном ли­чи­ке.

На преж­нем месте ни чи­нов­ни­ка, ни его жены уже не было. Пьер быст­ры­ми ша­га­ми ходил между на­ро­дом, огля­ды­вая раз­ные лица, по­па­дав­ши­е­ся ему. Не­воль­но он за­ме­тил гру­зин­ское или ар­мян­ское се­мей­ство, со­сто­яв­шее из кра­си­во­го, с во­сточ­ным типом лица, очень ста­ро­го че­ло­ве­ка, оде­то­го в новый кры­тый тулуп и новые са­по­ги, ста­ру­хи та­ко­го же типа и мо­ло­дой жен­щи­ны.

(Л. Н. Тол­стой «Война и мир»)