К су­мер­кам ка­но­на­да стала сти­хать. Ал­па­тыч вышел из под­ва­ла и оста­но­вил­ся в две­рях. Пре­жде ясное ве­чер­нее небо всё было за­стла­но дымом. И сквозь этот дым стран­но све­тил мо­ло­дой, вы­со­ко сто­я­щий серп ме­ся­ца. После за­молк­ше­го преж­не­го страш­но­го гула ору­дий над го­ро­дом ка­за­лась ти­ши­на, пре­ры­ва­е­мая толь­ко как бы рас­про­странённым по всему го­ро­ду ше­ле­стом шагов, сто­нов, даль­них кри­ков и трес­ка по­жа­ров. Стоны ку­хар­ки те­перь за­тих­ли. С двух сто­рон под­ни­ма­лись и рас­хо­ди­лись чёрные клубы дыма от по­жа­ров. На улице не ря­да­ми, а как му­равьи из разорённой кочки, в раз­ных мун­ди­рах и в раз­ных на­прав­ле­ни­ях про­хо­ди­ли и про­бе­га­ли сол­да­ты. В гла­зах Ал­па­ты­ча не­сколь­ко из них за­бе­жа­ли на двор Фе­ра­пон­то­ва. Ал­па­тыч вышел к во­ро­там. Какой-⁠то полк, тес­нясь и спеша, за­пру­дил улицу, идя назад.

— Сдают город, уез­жай­те, уез­жай­те,  — ска­зал ему за­ме­тив­ший его фи­гу­ру офи­цер и тут же об­ра­тил­ся с кри­ком к сол­да­там:  — Я вам дам по дво­рам бе­гать!  — крик­нул он.

Ал­па­тыч вер­нул­ся в избу и, клик­нув ку­че­ра, велел ему вы­ез­жать. Вслед за Ал­па­ты­чем и за ку­че­ром вышли и все до­мо­чад­цы Фе­ра­пон­то­ва. Уви­дав дым и даже огни по­жа­ров, вид­нев­ши­е­ся те­перь в на­чи­нав­ших­ся су­мер­ках, бабы, до тех пор мол­чав­шие, вдруг за­го­ло­си­ли, глядя на по­жа­ры. Как бы вторя им, по­слы­ша­лись такие же плачи на дру­гих кон­цах улицы. Ал­па­тыч с ку­че­ром тря­су­щи­ми­ся ру­ка­ми рас­прав­лял за­пу­тав­ши­е­ся вожжи и по­стром­ки ло­ша­дей под на­ве­сом.

Когда Ал­па­тыч вы­ез­жал из ворот, он уви­дал, как в от­пер­той лавке Фе­ра­пон­то­ва че­ло­век де­сять сол­дат с гром­ким го­во­ром на­сы­па­ли мешки и ранцы пше­нич­ной мукой и под­сол­ну­ха­ми. В то же время, воз­вра­ща­ясь с улицы в лавку, вошел Фе­ра­пон­тов. Уви­дав сол­дат, он хотел крик­нуть что-⁠то, но вдруг оста­но­вил­ся и, схва­тив­шись за во­ло­са, за­хо­хо­тал ры­да­ю­щим хо­хо­том.

— Тащи всё, ре­бя­та! Не до­ста­вай­ся дья­во­лам!  — за­кри­чал он, сам хва­тая мешки и вы­ки­ды­вая их на улицу. Не­ко­то­рые сол­да­ты, ис­пу­гав­шись, вы­бе­жа­ли, не­ко­то­рые про­дол­жа­ли на­сы­пать. Уви­дав Ал­па­ты­ча, Фе­ра­пон­тов об­ра­тил­ся к нему.

— Ре­ши­лась! Расея!  — крик­нул он.  — Ал­па­тыч! ре­ши­лась! Сам за­па­лю. Ре­ши­лась...  — Фе­ра­пон­тов по­бе­жал на двор.

По улице, за­пру­жая её всю, не­пре­рыв­но шли сол­да­ты, так что Ал­па­тыч не мог про­ехать и дол­жен был до­жи­дать­ся. Хо­зяй­ка Фе­ра­пон­то­ва с детьми си­де­ла так же на те­ле­ге, ожи­дая того, чтобы можно было вы­ехать.

Была уже со­всем ночь. На небе были звёзды и све­тил­ся из­ред­ка за­сти­ла­е­мый дымом мо­ло­дой месяц. На спус­ке к Дне­пру по­воз­ки Ал­па­ты­ча и хо­зяй­ки, мед­лен­но дви­гав­ши­е­ся в рядах сол­дат и дру­гих эки­па­жей, долж­ны были оста­но­вить­ся. Не­да­ле­ко от пе­рекрёстка, у ко­то­ро­го оста­но­ви­лись по­воз­ки, в пе­ре­ул­ке, го­ре­ли дом и лавки. Пожар уже до­го­рал. Пламя то за­ми­ра­ло и те­ря­лось в чёрном дыме, то вдруг вспы­хи­ва­ло ярко, до стран­но­сти от­чет­ли­во осве­щая лица стол­пив­ших­ся людей, сто­яв­ших на пе­рекрёстке.

(Л. Н. Тол­стой, «Война и мир»)