Места, по ко­то­рым они про­ез­жа­ли, не могли на­звать­ся жи­во­пис­ны­ми. Поля, все поля, тя­ну­лись вплоть до са­мо­го не­бо­скло­на, то слег­ка взды­ма­ясь, то опус­ка­ясь снова; кое-где вид­не­лись не­боль­шие леса, и, усе­ян­ные ред­ким и низ­ким ку­стар­ни­ком, ви­лись овра­ги, на­по­ми­ная глазу их соб­ствен­ное изоб­ра­же­ние на ста­рин­ных пла­нах ека­те­ри­нин­ско­го вре­ме­ни. По­па­да­лись и речки с об­ры­ты­ми бе­ре­га­ми, и кро­шеч­ные пруды с ху­ды­ми пло­ти­на­ми, и де­ре­вень­ки с низ­ки­ми избёнками под тёмными, часто до по­ло­ви­ны размётан­ны­ми кры­ша­ми, и по­кри­вив­ши­е­ся мо­ло­тиль­ные са­рай­чи­ки с плетёнными из хво­ро­ста сте­на­ми и зе­ва­ю­щи­ми во­ро­ти­ща­ми возле опу­сте­лых гумен, и церк­ви, то кир­пич­ные с от­ва­лив­ше­ю­ся кое-где шту­ка­тур­кой, то де­ре­вян­ные с на­кло­нив­ши­ми­ся кре­ста­ми и разорёнными клад­би­ща­ми. Серд­це Ар­ка­дия по­не­мно­гу сжи­ма­лось. Как на­роч­но, му­жич­ки встре­ча­лись все об­тер­хан­ные, на пло­хих кля­чон­ках; как нищие в лох­мо­тьях, сто­я­ли

при­до­рож­ные ра­ки­ты с обо­дран­ною корой и об­ло­ман­ны­ми вет­вя­ми; ис­ху­да­лые, шер­ша­вые, слов­но об­гло­дан­ные, ко­ро­вы жадно щи­па­ли траву по ка­на­вам. Ка­за­лось, они толь­ко что вы­рва­лись из чьих-то гроз­ных, смер­то­нос­ных ког­тей  — и, вы­зван­ный жал­ким видом обес­си­лен­ных жи­вот­ных, среди ве­сен­не­го крас­но­го дня вста­вал белый при­зрак без­от­рад­ной, бес­ко­неч­ной зимы с её ме­те­ля­ми, мо­ро­за­ми и сне­га­ми... «Нет,  — по­ду­мал Ар­ка­дий,  — не­бо­га­тый край этот, не по­ра­жа­ет он ни до­воль­ством, ни тру­до­лю­би­ем; нель­зя, нель­зя ему так остать­ся, пре­об­ра­зо­ва­ния не­об­хо­ди­мы... но как их ис­пол­нить, как при­сту­пить?..»

Так раз­мыш­лял Ар­ка­дий... а пока он раз­мыш­лял, весна брала своё. Всё кру­гом зо­ло­ти­сто зе­ле­не­ло, всё ши­ро­ко и мягко вол­но­ва­лось и лос­ни­лось под тихим ды­ха­ни­ем тёплого ве­тер­ка, всё  — де­ре­вья, кусты и травы; по­всю­ду не­скон­ча­е­мы­ми звон­ки­ми струй­ка­ми за­ли­ва­лись жа­во­рон­ки; чи­би­сы то кри­ча­ли, виясь над низ­мен­ны­ми лу­га­ми, то молча пе­ре­бе­га­ли по коч­кам; кра­си­во чер­нея в неж­ной зе­ле­ни ещё низ­ких яро­вых хле­бов, гу­ля­ли грачи; они про­па­да­ли во ржи, уже слег­ка по­бе­лев­шей, лишь из­ред­ка вы­ка­зы­ва­лись их го­ло­вы в дым­ча­тых её вол­нах. Ар­ка­дий гля­дел, гля­дел, и, по­не­мно­гу осла­бе­вая, ис­че­за­ли его раз­мыш­ле­ния... Он сбро­сил с себя ши­нель и так ве­се­ло, таким мо­ло­день­ким маль­чи­ком по­смот­рел на отца, что тот опять его обнял.

—  Те­перь уж не­да­ле­ко,  — за­ме­тил Ни­ко­лай Пет­ро­вич,  — вот стоит толь­ко на эту горку под­нять­ся, и дом будет виден. Мы заживём с тобой на славу, Ар­ка­ша; ты мне по­мо­гать бу­дешь по хо­зяй­ству, если толь­ко это тебе не на­ску­чит. Нам на­доб­но те­перь тесно сой­тись друг с дру­гом, узнать друг друга хо­ро­шень­ко, не прав­да ли?

—  Ко­неч­но,  — про­мол­вил Ар­ка­дий,  — но что за чуд­ный день се­год­ня.

(И. С. Тур­ге­нев, «Отцы и дети»)