Его же са­мо­го не лю­би­ли и из­бе­га­ли все. Его даже стали под конец не­на­ви­деть  — по­че­му? Он не знал того. Пре­зи­ра­ли его, сме­я­лись над ним, сме­я­лись над его пре­ступ­ле­ни­ем те, ко­то­рые были го­раз­до его пре­ступ­нее.

— Ты барин!  — го­во­ри­ли ему.  — Тебе ли было с то­по­ром хо­дить; не бар­ское вовсе дело.

На вто­рой не­де­ле ве­ли­ко­го поста при­ш­ла ему оче­редь го­веть вме­сте с своей ка­зар­мой. Он ходил в цер­ковь мо­лить­ся вме­сте с дру­ги­ми. Из-⁠за чего, он и сам не знал того,  — про­изо­шла од­на­ж­ды ссора; все разом на­па­ли на него с остер­ве­не­ни­ем.

— Ты без­бож­ник! Ты в бога не ве­ру­ешь!  — кри­ча­ли ему.  — Убить тебя надо.

Он ни­ко­гда не го­во­рил с ними о боге и о вере, но они хо­те­ли убить его как без­бож­ни­ка; он мол­чал и не воз­ра­жал им. Один ка­торж­ный бро­сил­ся было на него в ре­ши­тель­ном ис­ступ­ле­нии; Рас­коль­ни­ков ожи­дал его спо­кой­но и молча: бровь его не ше­вель­ну­лась, ни одна черта его лица не дрог­ну­ла. Кон­вой­ный успел во­вре­мя стать между ним и убий­цей  — не то про­ли­лась бы кровь.

Не­раз­ре­шим был для него ещё один во­прос: по­че­му все они так по­лю­би­ли Соню? Она у них не за­ис­ки­ва­ла; встре­ча­ли они её редко, ино­гда толь­ко на ра­бо­тах, когда она при­хо­ди­ла на одну ми­нут­ку, чтобы по­ви­дать его. А между тем все уже знали её, знали и то, что она за ним по­сле­до­ва­ла, знали, как она живёт, где живёт. Денег она им не да­ва­ла, осо­бен­ных услуг не ока­зы­ва­ла. Раз толь­ко, на рож­де­стве, при­нес­ла она на весь острог по­да­я­ние: пи­ро­гов и ка­ла­чей. Но мало-⁠по­ма­лу между ними и Соней за­вя­за­лись не­ко­то­рые более близ­кие от­но­ше­ния: она пи­са­ла им пись­ма к их род­ным и от­прав­ля­ла их на почту. Их род­ствен­ни­ки и род­ствен­ни­цы, при­ез­жав­шие в город, остав­ля­ли, по ука­за­нию их, в руках Сони вещи для них и даже день­ги. Жёны их и лю­бов­ни­цы знали её и хо­ди­ли к ней. И когда она яв­ля­лась на ра­бо­тах, при­хо­дя к Рас­коль­ни­ко­ву, или встре­ча­лась с пар­ти­ей аре­стан­тов, иду­щих на ра­бо­ты,  — все сни­ма­ли шапки, все кла­ня­лись: «Ма­туш­ка, Софья Семёновна, мать ты наша, неж­ная, бо­лез­ная!»  — го­во­ри­ли эти гру­бые, клеймёные ка­торж­ные этому ма­лень­ко­му и ху­день­ко­му со­зда­нию. Она улы­ба­лась и от­кла­ни­ва­лась, и все они лю­би­ли, когда она им улы­ба­лась. Они лю­би­ли даже её по­ход­ку, обо­ра­чи­ва­лись по­смот­реть ей вслед, как она идёт, и хва­ли­ли её; хва­ли­ли её даже за то, что она такая ма­лень­кая, даже уж не знали, за что по­хва­лить. К ней даже хо­ди­ли ле­чить­ся.

(Ф. М. До­сто­ев­ский, «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)