— Бе­ли­ков жил в том же доме, где и я,  — про­дол­жал Бур­кин,  — в том же этаже, дверь про­тив двери, мы часто ви­де­лись, и я знал его до­маш­нюю жизнь. И дома та же ис­то­рия: халат, кол­пак, став­ни, за­движ­ки, целый ряд вся­ких за­пре­ще­ний, огра­ни­че­ний, и  — ах, как бы чего не вышло. Пост­ное есть вред­но, а ско­ром­ное нель­зя, так как, по­жа­луй, ска­жут, что Бе­ли­ков не ис­пол­ня­ет по­стов, и он ел су­да­ка на ко­ро­вьем масле,  — пища не пост­ная, но и нель­зя ска­зать чтобы ско­ром­ная. Жен­ской при­слу­ги он не дер­жал из стра­ха, чтобы о нём не ду­ма­ли дурно, а дер­жал по­ва­ра Афа­на­сия, ста­ри­ка лет ше­сти­де­ся­ти, не­трез­во­го и по­ло­ум­но­го, ко­то­рый когда-то слу­жил в ден­щи­ках и умел кое-как стря­пать. Этот Афа­на­сий стоял обык­но­вен­но у двери, скре­стив руки, и все­гда бор­мо­тал одно и то же с глу­бо­ким вздо­хом:

— Много уж их нынче раз­ве­лось!

Спаль­ня у Бе­ли­ко­ва была ма­лень­кая, точно ящик, кро­вать была с по­ло­гом. Ло­жась спать, он укры­вал­ся с го­ло­вой; было жарко, душно, в за­кры­тые двери сту­чал­ся ветер, в печке гу­де­ло; слы­ша­лись вздо­хи из кухни, вздо­хи зло­ве­щие...

И ему было страш­но под оде­я­лом. Он бо­ял­ся, как бы чего не вышло, как бы его не за­ре­зал Афа­на­сий, как бы не за­бра­лись воры, и потом всю ночь видел тре­вож­ные сны, а утром, когда мы вме­сте шли в гим­на­зию, был ску­чен, бле­ден, и было видно, что мно­го­люд­ная гим­на­зия, в ко­то­рую он шёл, была страш­на, про­тив­на всему су­ще­ству его и что идти рядом со мной ему, че­ло­ве­ку по на­ту­ре оди­но­ко­му, было тяжко.

— Очень уж шумят у нас в клас­сах,  — го­во­рил он, как бы ста­ра­ясь отыс­кать объ­яс­не­ние сво­е­му тяжёлому чув­ству.  — Ни на что не по­хо­же.

(А. П. Чехов «Че­ло­век в фу­тля­ре»)