Сту­дент вздох­нул и за­ду­мал­ся. Про­дол­жая улы­бать­ся, Ва­си­ли­са вдруг всхлип­ну­ла, слёзы, круп­ные, изобиль­ные, по­тек­ли у неё по щекам, и она за­сло­ни­ла ру­ка­вом лицо от огня, как бы сты­дясь своих слёз, а Лу­ке­рья, глядя не­по­движ­но на сту­ден­та, по­крас­не­ла, и вы­ра­же­ние у неё стало тяжёлым, на­пряжённым, как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый сдер­жи­ва­ет силь­ную боль. Ра­бот­ни­ки воз­вра­ща­лись с реки, и один из них вер­хом на ло­ша­ди был уже близ­ко, и свет от ко­ст­ра дро­жал на нём. Сту­дент по­же­лал вдо­вам спо­кой­ной ночи и пошёл даль­ше. И опять на­сту­пи­ли потёмки, и стали зяб­нуть руки. Дул же­сто­кий ветер, в самом деле воз­вра­ща­лась зима, и не было по­хо­же, что по­сле­зав­тра Пасха.

Те­перь сту­дент думал о Ва­си­ли­се: если она за­пла­ка­ла, то, зна­чит, всё про­ис­хо­див­шее в ту страш­ную ночь с Пет­ром имеет к ней какое-то от­но­ше­ние...

Он огля­нул­ся. Оди­но­кий огонь спо­кой­но мигал в тем­но­те, и возле него уже не было видно людей. Сту­дент опять по­ду­мал, что если Ва­си­ли­са за­пла­ка­ла, а её дочь сму­ти­лась, то, оче­вид­но, то, о чём он толь­ко что рас­ска­зы­вал, что про­ис­хо­ди­ло де­вят­на­дцать веков назад, имеет от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му  — к обеим жен­щи­нам и, ве­ро­ят­но, к этой пу­стын­ной де­рев­не, к нему са­мо­му, ко всем людям. Если ста­ру­ха за­пла­ка­ла, то не по­то­му, что он умеет тро­га­тель­но рас­ска­зы­вать, а по­то­му, что Пётр ей бли­зок, и по­то­му, что она всем своим су­ще­ством за­ин­те­ре­со­ва­на в том, что про­ис­хо­ди­ло в душе Петра.

И ра­дость вдруг за­вол­но­ва­лась в его душе, и он даже оста­но­вил­ся на ми­ну­ту, чтобы пе­ре­ве­сти дух. «Про­шлое,  — думал он,  — свя­за­но с на­сто­я­щим не­пре­рыв­ною цепью со­бы­тий, вы­те­кав­ших одно из дру­го­го». И ему ка­за­лось, что он толь­ко что видел оба конца этой цепи: до­тро­нул­ся до од­но­го конца, как дрог­нул дру­гой.

А когда он пе­ре­прав­лял­ся на па­ро­ме через реку и потом, под­ни­ма­ясь на гору, гля­дел на свою род­ную де­рев­ню и на запад, где узкою по­ло­сой све­ти­лась хо­лод­ная баг­ро­вая заря, то думал о том, что прав­да и кра­со­та, на­прав­ляв­шие че­ло­ве­че­скую жизнь там, в саду и во дворе пер­во­свя­щен­ни­ка, про­дол­жа­лись не­пре­рыв­но до сего дня и, по-ви­ди­мо­му, все­гда со­став­ля­ли глав­ное в че­ло­ве­че­ской жизни и во­об­ще на земле; и чув­ство мо­ло­до­сти, здо­ро­вья, силы,  — ему было толь­ко два­дцать два года,  — и не­вы­ра­зи­мо слад­кое ожи­да­ние сча­стья, не­ве­до­мо­го, та­ин­ствен­но­го сча­стья, овла­де­ва­ли им мало-по­ма­лу, и жизнь ка­за­лась ему вос­хи­ти­тель­ной, чу­дес­ной и пол­ной вы­со­ко­го смыс­ла.

(А. П. Чехов «Сту­дент»)

Сту­дент вздох­нул и за­ду­мал­ся. Про­дол­жая улы­бать­ся, Ва­си­ли­са вдруг всхлип­ну­ла, слёзы, круп­ные, изобиль­ные, по­тек­ли у неё по щекам, и она за­сло­ни­ла ру­ка­вом лицо от огня, как бы сты­дясь своих слёз, а Лу­ке­рья, глядя не­по­движ­но на сту­ден­та, по­крас­не­ла, и вы­ра­же­ние у неё стало тяжёлым, на­пряжённым, как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый сдер­жи­ва­ет силь­ную боль. Ра­бот­ни­ки воз­вра­ща­лись с реки, и один из них вер­хом на ло­ша­ди был уже близ­ко, и свет от ко­ст­ра дро­жал на нём. Сту­дент по­же­лал вдо­вам спо­кой­ной ночи и пошёл даль­ше. И опять на­сту­пи­ли потёмки, и стали зяб­нуть руки. Дул же­сто­кий ветер, в самом деле воз­вра­ща­лась зима, и не было по­хо­же, что по­сле­зав­тра Пасха.

Те­перь сту­дент думал о Ва­си­ли­се: если она за­пла­ка­ла, то, зна­чит, всё про­ис­хо­див­шее в ту страш­ную ночь с Пет­ром имеет к ней какое-то от­но­ше­ние...

Он огля­нул­ся. Оди­но­кий огонь спо­кой­но мигал в тем­но­те, и возле него уже не было видно людей. Сту­дент опять по­ду­мал, что если Ва­си­ли­са за­пла­ка­ла, а её дочь сму­ти­лась, то, оче­вид­но, то, о чём он толь­ко что рас­ска­зы­вал, что про­ис­хо­ди­ло де­вят­на­дцать веков назад, имеет от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му  — к обеим жен­щи­нам и, ве­ро­ят­но, к этой пу­стын­ной де­рев­не, к нему са­мо­му, ко всем людям. Если ста­ру­ха за­пла­ка­ла, то не по­то­му, что он умеет тро­га­тель­но рас­ска­зы­вать, а по­то­му, что Пётр ей бли­зок, и по­то­му, что она всем своим су­ще­ством за­ин­те­ре­со­ва­на в том, что про­ис­хо­ди­ло в душе Петра.

И ра­дость вдруг за­вол­но­ва­лась в его душе, и он даже оста­но­вил­ся на ми­ну­ту, чтобы пе­ре­ве­сти дух. «Про­шлое,  — думал он,  — свя­за­но с на­сто­я­щим не­пре­рыв­ною цепью со­бы­тий, вы­те­кав­ших одно из дру­го­го». И ему ка­за­лось, что он толь­ко что видел оба конца этой цепи: до­тро­нул­ся до од­но­го конца, как дрог­нул дру­гой.

А когда он пе­ре­прав­лял­ся на па­ро­ме через реку и потом, под­ни­ма­ясь на гору, гля­дел на свою род­ную де­рев­ню и на запад, где узкою по­ло­сой све­ти­лась хо­лод­ная баг­ро­вая заря, то думал о том, что прав­да и кра­со­та, на­прав­ляв­шие че­ло­ве­че­скую жизнь там, в саду и во дворе пер­во­свя­щен­ни­ка, про­дол­жа­лись не­пре­рыв­но до сего дня и, по-ви­ди­мо­му, все­гда со­став­ля­ли глав­ное в че­ло­ве­че­ской жизни и во­об­ще на земле; и чув­ство мо­ло­до­сти, здо­ро­вья, силы,  — ему было толь­ко два­дцать два года,  — и не­вы­ра­зи­мо слад­кое ожи­да­ние сча­стья, не­ве­до­мо­го, та­ин­ствен­но­го сча­стья, овла­де­ва­ли им мало-по­ма­лу, и жизнь ка­за­лась ему вос­хи­ти­тель­ной, чу­дес­ной и пол­ной вы­со­ко­го смыс­ла.

(А. П. Чехов «Сту­дент»)

Сту­дент вздох­нул и за­ду­мал­ся. Про­дол­жая улы­бать­ся, Ва­си­ли­са вдруг всхлип­ну­ла, слёзы, круп­ные, изобиль­ные, по­тек­ли у неё по щекам, и она за­сло­ни­ла ру­ка­вом лицо от огня, как бы сты­дясь своих слёз, а Лу­ке­рья, глядя не­по­движ­но на сту­ден­та, по­крас­не­ла, и вы­ра­же­ние у неё стало тяжёлым, на­пряжённым, как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый сдер­жи­ва­ет силь­ную боль. Ра­бот­ни­ки воз­вра­ща­лись с реки, и один из них вер­хом на ло­ша­ди был уже близ­ко, и свет от ко­ст­ра дро­жал на нём. Сту­дент по­же­лал вдо­вам спо­кой­ной ночи и пошёл даль­ше. И опять на­сту­пи­ли потёмки, и стали зяб­нуть руки. Дул же­сто­кий ветер, в самом деле воз­вра­ща­лась зима, и не было по­хо­же, что по­сле­зав­тра Пасха.

Те­перь сту­дент думал о Ва­си­ли­се: если она за­пла­ка­ла, то, зна­чит, всё про­ис­хо­див­шее в ту страш­ную ночь с Пет­ром имеет к ней какое-то от­но­ше­ние...

Он огля­нул­ся. Оди­но­кий огонь спо­кой­но мигал в тем­но­те, и возле него уже не было видно людей. Сту­дент опять по­ду­мал, что если Ва­си­ли­са за­пла­ка­ла, а её дочь сму­ти­лась, то, оче­вид­но, то, о чём он толь­ко что рас­ска­зы­вал, что про­ис­хо­ди­ло де­вят­на­дцать веков назад, имеет от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му  — к обеим жен­щи­нам и, ве­ро­ят­но, к этой пу­стын­ной де­рев­не, к нему са­мо­му, ко всем людям. Если ста­ру­ха за­пла­ка­ла, то не по­то­му, что он умеет тро­га­тель­но рас­ска­зы­вать, а по­то­му, что Пётр ей бли­зок, и по­то­му, что она всем своим су­ще­ством за­ин­те­ре­со­ва­на в том, что про­ис­хо­ди­ло в душе Петра.

И ра­дость вдруг за­вол­но­ва­лась в его душе, и он даже оста­но­вил­ся на ми­ну­ту, чтобы пе­ре­ве­сти дух. «Про­шлое,  — думал он,  — свя­за­но с на­сто­я­щим не­пре­рыв­ною цепью со­бы­тий, вы­те­кав­ших одно из дру­го­го». И ему ка­за­лось, что он толь­ко что видел оба конца этой цепи: до­тро­нул­ся до од­но­го конца, как дрог­нул дру­гой.

А когда он пе­ре­прав­лял­ся на па­ро­ме через реку и потом, под­ни­ма­ясь на гору, гля­дел на свою род­ную де­рев­ню и на запад, где узкою по­ло­сой све­ти­лась хо­лод­ная баг­ро­вая заря, то думал о том, что прав­да и кра­со­та, на­прав­ляв­шие че­ло­ве­че­скую жизнь там, в саду и во дворе пер­во­свя­щен­ни­ка, про­дол­жа­лись не­пре­рыв­но до сего дня и, по-ви­ди­мо­му, все­гда со­став­ля­ли глав­ное в че­ло­ве­че­ской жизни и во­об­ще на земле; и чув­ство мо­ло­до­сти, здо­ро­вья, силы,  — ему было толь­ко два­дцать два года,  — и не­вы­ра­зи­мо слад­кое ожи­да­ние сча­стья, не­ве­до­мо­го, та­ин­ствен­но­го сча­стья, овла­де­ва­ли им мало-по­ма­лу, и жизнь ка­за­лась ему вос­хи­ти­тель­ной, чу­дес­ной и пол­ной вы­со­ко­го смыс­ла.

(А. П. Чехов «Сту­дент»)

Сту­дент вздох­нул и за­ду­мал­ся. Про­дол­жая улы­бать­ся, Ва­си­ли­са вдруг всхлип­ну­ла, слёзы, круп­ные, изобиль­ные, по­тек­ли у неё по щекам, и она за­сло­ни­ла ру­ка­вом лицо от огня, как бы сты­дясь своих слёз, а Лу­ке­рья, глядя не­по­движ­но на сту­ден­та, по­крас­не­ла, и вы­ра­же­ние у неё стало тяжёлым, на­пряжённым, как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый сдер­жи­ва­ет силь­ную боль. Ра­бот­ни­ки воз­вра­ща­лись с реки, и один из них вер­хом на ло­ша­ди был уже близ­ко, и свет от ко­ст­ра дро­жал на нём. Сту­дент по­же­лал вдо­вам спо­кой­ной ночи и пошёл даль­ше. И опять на­сту­пи­ли потёмки, и стали зяб­нуть руки. Дул же­сто­кий ветер, в самом деле воз­вра­ща­лась зима, и не было по­хо­же, что по­сле­зав­тра Пасха.

Те­перь сту­дент думал о Ва­си­ли­се: если она за­пла­ка­ла, то, зна­чит, всё про­ис­хо­див­шее в ту страш­ную ночь с Пет­ром имеет к ней какое-то от­но­ше­ние...

Он огля­нул­ся. Оди­но­кий огонь спо­кой­но мигал в тем­но­те, и возле него уже не было видно людей. Сту­дент опять по­ду­мал, что если Ва­си­ли­са за­пла­ка­ла, а её дочь сму­ти­лась, то, оче­вид­но, то, о чём он толь­ко что рас­ска­зы­вал, что про­ис­хо­ди­ло де­вят­на­дцать веков назад, имеет от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му  — к обеим жен­щи­нам и, ве­ро­ят­но, к этой пу­стын­ной де­рев­не, к нему са­мо­му, ко всем людям. Если ста­ру­ха за­пла­ка­ла, то не по­то­му, что он умеет тро­га­тель­но рас­ска­зы­вать, а по­то­му, что Пётр ей бли­зок, и по­то­му, что она всем своим су­ще­ством за­ин­те­ре­со­ва­на в том, что про­ис­хо­ди­ло в душе Петра.

И ра­дость вдруг за­вол­но­ва­лась в его душе, и он даже оста­но­вил­ся на ми­ну­ту, чтобы пе­ре­ве­сти дух. «Про­шлое,  — думал он,  — свя­за­но с на­сто­я­щим не­пре­рыв­ною цепью со­бы­тий, вы­те­кав­ших одно из дру­го­го». И ему ка­за­лось, что он толь­ко что видел оба конца этой цепи: до­тро­нул­ся до од­но­го конца, как дрог­нул дру­гой.

А когда он пе­ре­прав­лял­ся на па­ро­ме через реку и потом, под­ни­ма­ясь на гору, гля­дел на свою род­ную де­рев­ню и на запад, где узкою по­ло­сой све­ти­лась хо­лод­ная баг­ро­вая заря, то думал о том, что прав­да и кра­со­та, на­прав­ляв­шие че­ло­ве­че­скую жизнь там, в саду и во дворе пер­во­свя­щен­ни­ка, про­дол­жа­лись не­пре­рыв­но до сего дня и, по-ви­ди­мо­му, все­гда со­став­ля­ли глав­ное в че­ло­ве­че­ской жизни и во­об­ще на земле; и чув­ство мо­ло­до­сти, здо­ро­вья, силы,  — ему было толь­ко два­дцать два года,  — и не­вы­ра­зи­мо слад­кое ожи­да­ние сча­стья, не­ве­до­мо­го, та­ин­ствен­но­го сча­стья, овла­де­ва­ли им мало-по­ма­лу, и жизнь ка­за­лась ему вос­хи­ти­тель­ной, чу­дес­ной и пол­ной вы­со­ко­го смыс­ла.

(А. П. Чехов «Сту­дент»)

Сту­дент вздох­нул и за­ду­мал­ся. Про­дол­жая улы­бать­ся, Ва­си­ли­са вдруг всхлип­ну­ла, слёзы, круп­ные, изобиль­ные, по­тек­ли у неё по щекам, и она за­сло­ни­ла ру­ка­вом лицо от огня, как бы сты­дясь своих слёз, а Лу­ке­рья, глядя не­по­движ­но на сту­ден­та, по­крас­не­ла, и вы­ра­же­ние у неё стало тяжёлым, на­пряжённым, как у че­ло­ве­ка, ко­то­рый сдер­жи­ва­ет силь­ную боль. Ра­бот­ни­ки воз­вра­ща­лись с реки, и один из них вер­хом на ло­ша­ди был уже близ­ко, и свет от ко­ст­ра дро­жал на нём. Сту­дент по­же­лал вдо­вам спо­кой­ной ночи и пошёл даль­ше. И опять на­сту­пи­ли потёмки, и стали зяб­нуть руки. Дул же­сто­кий ветер, в самом деле воз­вра­ща­лась зима, и не было по­хо­же, что по­сле­зав­тра Пасха.

Те­перь сту­дент думал о Ва­си­ли­се: если она за­пла­ка­ла, то, зна­чит, всё про­ис­хо­див­шее в ту страш­ную ночь с Пет­ром имеет к ней какое-то от­но­ше­ние...

Он огля­нул­ся. Оди­но­кий огонь спо­кой­но мигал в тем­но­те, и возле него уже не было видно людей. Сту­дент опять по­ду­мал, что если Ва­си­ли­са за­пла­ка­ла, а её дочь сму­ти­лась, то, оче­вид­но, то, о чём он толь­ко что рас­ска­зы­вал, что про­ис­хо­ди­ло де­вят­на­дцать веков назад, имеет от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му  — к обеим жен­щи­нам и, ве­ро­ят­но, к этой пу­стын­ной де­рев­не, к нему са­мо­му, ко всем людям. Если ста­ру­ха за­пла­ка­ла, то не по­то­му, что он умеет тро­га­тель­но рас­ска­зы­вать, а по­то­му, что Пётр ей бли­зок, и по­то­му, что она всем своим су­ще­ством за­ин­те­ре­со­ва­на в том, что про­ис­хо­ди­ло в душе Петра.

И ра­дость вдруг за­вол­но­ва­лась в его душе, и он даже оста­но­вил­ся на ми­ну­ту, чтобы пе­ре­ве­сти дух. «Про­шлое,  — думал он,  — свя­за­но с на­сто­я­щим не­пре­рыв­ною цепью со­бы­тий, вы­те­кав­ших одно из дру­го­го». И ему ка­за­лось, что он толь­ко что видел оба конца этой цепи: до­тро­нул­ся до од­но­го конца, как дрог­нул дру­гой.

А когда он пе­ре­прав­лял­ся на па­ро­ме через реку и потом, под­ни­ма­ясь на гору, гля­дел на свою род­ную де­рев­ню и на запад, где узкою по­ло­сой све­ти­лась хо­лод­ная баг­ро­вая заря, то думал о том, что прав­да и кра­со­та, на­прав­ляв­шие че­ло­ве­че­скую жизнь там, в саду и во дворе пер­во­свя­щен­ни­ка, про­дол­жа­лись не­пре­рыв­но до сего дня и, по-ви­ди­мо­му, все­гда со­став­ля­ли глав­ное в че­ло­ве­че­ской жизни и во­об­ще на земле; и чув­ство мо­ло­до­сти, здо­ро­вья, силы,  — ему было толь­ко два­дцать два года,  — и не­вы­ра­зи­мо слад­кое ожи­да­ние сча­стья, не­ве­до­мо­го, та­ин­ствен­но­го сча­стья, овла­де­ва­ли им мало-по­ма­лу, и жизнь ка­за­лась ему вос­хи­ти­тель­ной, чу­дес­ной и пол­ной вы­со­ко­го смыс­ла.

(А. П. Чехов «Сту­дент»)