Слу­ча­ет­ся и то, что он ис­пол­нит­ся пре­зре­ни­ем к люд­ско­му по­ро­ку, ко лжи, к кле­ве­те, к раз­ли­то­му в мире злу и раз­го­рит­ся же­ла­ни­ем ука­зать че­ло­ве­ку на его язвы, и вдруг за­го­ра­ют­ся в нём мысли, ходят и гу­ля­ют в го­ло­ве, как волны в море, потом вы­рас­та­ют в на­ме­ре­ния, за­жгут всю кровь в нём, за­дви­га­ют­ся му­ску­лы его, на­пря­гут­ся жилы, на­ме­ре­ния пре­об­ра­жа­ют­ся в стрем­ле­ния: он, дви­жи­мый нрав­ствен­ною силою, в одну ми­ну­ту быст­ро из­ме­нит две-три позы, с бли­ста­ю­щи­ми гла­за­ми при­вста­нет до по­ло­ви­ны на по­сте­ли, про­тя­нет руку и вдох­но­вен­но ози­ра­ет­ся кру­гом... Вот-вот стрем­ле­ние осу­ще­ствит­ся, об­ра­тит­ся в по­двиг... и тогда, гос­по­ди! Каких чудес, каких бла­гих по­след­ствий могли бы ожи­дать от та­ко­го вы­со­ко­го уси­лия!..

Но, смот­ришь, про­мелькнёт утро, день уже кло­нит­ся к ве­че­ру, а с ним кло­нят­ся к покою и утомлённые силы Об­ло­мо­ва: бури и вол­не­ния сми­ря­ют­ся в душе, го­ло­ва отрезв­ля­ет­ся от дум, кровь мед­лен­нее про­би­ра­ет­ся по жилам. Об­ло­мов тихо, за­дум­чи­во пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину и, устре­мив пе­чаль­ный взгляд в окно, к небу, с гру­стью про­во­жа­ет гла­за­ми солн­це, ве­ли­ко­леп­но са­дя­ще­е­ся за чей-то четырёхэтаж­ный дом.

И сколь­ко, сколь­ко раз он про­во­жал так сол­неч­ный закат!

На­ут­ро опять жизнь, опять вол­не­ния, мечты! Он любит во­об­ра­зить себя ино­гда каким-ни­будь не­по­бе­ди­мым пол­ко­вод­цем, перед ко­то­рым не толь­ко На­по­ле­он, но и Ерус­лан Ла­за­ре­вич ни­че­го не зна­чит; вы­ду­ма­ет войну и при­чи­ну её: у него хлы­нут, на­при­мер, на­ро­ды из Аф­ри­ки в Ев­ро­пу, или устро­ит он новые кре­сто­вые по­хо­ды и воюет, ре­ша­ет участь на­ро­дов, разо­ря­ет го­ро­да, щадит, каз­нит, ока­зы­ва­ет по­дви­ги добра и ве­ли­ко­ду­шия.

Или изберёт он арену мыс­ли­те­ля, ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка: все по­кло­ня­ют­ся ему; он по­жи­на­ет лавры; толпа го­ня­ет­ся за ним, вос­кли­цая: «По­смот­ри­те, по­смот­ри­те, вот идёт Об­ло­мов, наш зна­ме­ни­тый Илья Ильич!»

В горь­кие ми­ну­ты он стра­да­ет от забот, перевёрты­ва­ет­ся с боку на бок, ляжет лицом вниз, ино­гда даже со­всем по­те­ря­ет­ся; тогда он вста­нет с по­сте­ли на ко­ле­на и начнёт мо­лить­ся жарко, усерд­но, умо­ляя небо от­вра­тить как-ни­будь угро­жа­ю­щую бурю.

Потом, сдав по­пе­че­ние о своей уча­сти не­бе­сам, де­ла­ет­ся по­ко­ен и рав­но­ду­шен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пус­кал он в ход свои нрав­ствен­ные силы, так вол­но­вал­ся часто по целым дням, и толь­ко тогда разве очнётся с глу­бо­ким вздо­хом от оба­я­тель­ной мечты или от му­чи­тель­ной за­бо­ты, когда день скло­нит­ся к ве­че­ру и солн­це огром­ным шаром ста­нет ве­ли­ко­леп­но опус­кать­ся за четырёхэтаж­ный дом.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Слу­ча­ет­ся и то, что он ис­пол­нит­ся пре­зре­ни­ем к люд­ско­му по­ро­ку, ко лжи, к кле­ве­те, к раз­ли­то­му в мире злу и раз­го­рит­ся же­ла­ни­ем ука­зать че­ло­ве­ку на его язвы, и вдруг за­го­ра­ют­ся в нём мысли, ходят и гу­ля­ют в го­ло­ве, как волны в море, потом вы­рас­та­ют в на­ме­ре­ния, за­жгут всю кровь в нём, за­дви­га­ют­ся му­ску­лы его, на­пря­гут­ся жилы, на­ме­ре­ния пре­об­ра­жа­ют­ся в стрем­ле­ния: он, дви­жи­мый нрав­ствен­ною силою, в одну ми­ну­ту быст­ро из­ме­нит две-три позы, с бли­ста­ю­щи­ми гла­за­ми при­вста­нет до по­ло­ви­ны на по­сте­ли, про­тя­нет руку и вдох­но­вен­но ози­ра­ет­ся кру­гом... Вот-вот стрем­ле­ние осу­ще­ствит­ся, об­ра­тит­ся в по­двиг... и тогда, гос­по­ди! Каких чудес, каких бла­гих по­след­ствий могли бы ожи­дать от та­ко­го вы­со­ко­го уси­лия!..

Но, смот­ришь, про­мелькнёт утро, день уже кло­нит­ся к ве­че­ру, а с ним кло­нят­ся к покою и утомлённые силы Об­ло­мо­ва: бури и вол­не­ния сми­ря­ют­ся в душе, го­ло­ва отрезв­ля­ет­ся от дум, кровь мед­лен­нее про­би­ра­ет­ся по жилам. Об­ло­мов тихо, за­дум­чи­во пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину и, устре­мив пе­чаль­ный взгляд в окно, к небу, с гру­стью про­во­жа­ет гла­за­ми солн­це, ве­ли­ко­леп­но са­дя­ще­е­ся за чей-то четырёхэтаж­ный дом.

И сколь­ко, сколь­ко раз он про­во­жал так сол­неч­ный закат!

На­ут­ро опять жизнь, опять вол­не­ния, мечты! Он любит во­об­ра­зить себя ино­гда каким-ни­будь не­по­бе­ди­мым пол­ко­вод­цем, перед ко­то­рым не толь­ко На­по­ле­он, но и Ерус­лан Ла­за­ре­вич ни­че­го не зна­чит; вы­ду­ма­ет войну и при­чи­ну её: у него хлы­нут, на­при­мер, на­ро­ды из Аф­ри­ки в Ев­ро­пу, или устро­ит он новые кре­сто­вые по­хо­ды и воюет, ре­ша­ет участь на­ро­дов, разо­ря­ет го­ро­да, щадит, каз­нит, ока­зы­ва­ет по­дви­ги добра и ве­ли­ко­ду­шия.

Или изберёт он арену мыс­ли­те­ля, ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка: все по­кло­ня­ют­ся ему; он по­жи­на­ет лавры; толпа го­ня­ет­ся за ним, вос­кли­цая: «По­смот­ри­те, по­смот­ри­те, вот идёт Об­ло­мов, наш зна­ме­ни­тый Илья Ильич!»

В горь­кие ми­ну­ты он стра­да­ет от забот, перевёрты­ва­ет­ся с боку на бок, ляжет лицом вниз, ино­гда даже со­всем по­те­ря­ет­ся; тогда он вста­нет с по­сте­ли на ко­ле­на и начнёт мо­лить­ся жарко, усерд­но, умо­ляя небо от­вра­тить как-ни­будь угро­жа­ю­щую бурю.

Потом, сдав по­пе­че­ние о своей уча­сти не­бе­сам, де­ла­ет­ся по­ко­ен и рав­но­ду­шен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пус­кал он в ход свои нрав­ствен­ные силы, так вол­но­вал­ся часто по целым дням, и толь­ко тогда разве очнётся с глу­бо­ким вздо­хом от оба­я­тель­ной мечты или от му­чи­тель­ной за­бо­ты, когда день скло­нит­ся к ве­че­ру и солн­це огром­ным шаром ста­нет ве­ли­ко­леп­но опус­кать­ся за четырёхэтаж­ный дом.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Слу­ча­ет­ся и то, что он ис­пол­нит­ся пре­зре­ни­ем к люд­ско­му по­ро­ку, ко лжи, к кле­ве­те, к раз­ли­то­му в мире злу и раз­го­рит­ся же­ла­ни­ем ука­зать че­ло­ве­ку на его язвы, и вдруг за­го­ра­ют­ся в нём мысли, ходят и гу­ля­ют в го­ло­ве, как волны в море, потом вы­рас­та­ют в на­ме­ре­ния, за­жгут всю кровь в нём, за­дви­га­ют­ся му­ску­лы его, на­пря­гут­ся жилы, на­ме­ре­ния пре­об­ра­жа­ют­ся в стрем­ле­ния: он, дви­жи­мый нрав­ствен­ною силою, в одну ми­ну­ту быст­ро из­ме­нит две-три позы, с бли­ста­ю­щи­ми гла­за­ми при­вста­нет до по­ло­ви­ны на по­сте­ли, про­тя­нет руку и вдох­но­вен­но ози­ра­ет­ся кру­гом... Вот-вот стрем­ле­ние осу­ще­ствит­ся, об­ра­тит­ся в по­двиг... и тогда, гос­по­ди! Каких чудес, каких бла­гих по­след­ствий могли бы ожи­дать от та­ко­го вы­со­ко­го уси­лия!..

Но, смот­ришь, про­мелькнёт утро, день уже кло­нит­ся к ве­че­ру, а с ним кло­нят­ся к покою и утомлённые силы Об­ло­мо­ва: бури и вол­не­ния сми­ря­ют­ся в душе, го­ло­ва отрезв­ля­ет­ся от дум, кровь мед­лен­нее про­би­ра­ет­ся по жилам. Об­ло­мов тихо, за­дум­чи­во пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину и, устре­мив пе­чаль­ный взгляд в окно, к небу, с гру­стью про­во­жа­ет гла­за­ми солн­це, ве­ли­ко­леп­но са­дя­ще­е­ся за чей-то четырёхэтаж­ный дом.

И сколь­ко, сколь­ко раз он про­во­жал так сол­неч­ный закат!

На­ут­ро опять жизнь, опять вол­не­ния, мечты! Он любит во­об­ра­зить себя ино­гда каким-ни­будь не­по­бе­ди­мым пол­ко­вод­цем, перед ко­то­рым не толь­ко На­по­ле­он, но и Ерус­лан Ла­за­ре­вич ни­че­го не зна­чит; вы­ду­ма­ет войну и при­чи­ну её: у него хлы­нут, на­при­мер, на­ро­ды из Аф­ри­ки в Ев­ро­пу, или устро­ит он новые кре­сто­вые по­хо­ды и воюет, ре­ша­ет участь на­ро­дов, разо­ря­ет го­ро­да, щадит, каз­нит, ока­зы­ва­ет по­дви­ги добра и ве­ли­ко­ду­шия.

Или изберёт он арену мыс­ли­те­ля, ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка: все по­кло­ня­ют­ся ему; он по­жи­на­ет лавры; толпа го­ня­ет­ся за ним, вос­кли­цая: «По­смот­ри­те, по­смот­ри­те, вот идёт Об­ло­мов, наш зна­ме­ни­тый Илья Ильич!»

В горь­кие ми­ну­ты он стра­да­ет от забот, перевёрты­ва­ет­ся с боку на бок, ляжет лицом вниз, ино­гда даже со­всем по­те­ря­ет­ся; тогда он вста­нет с по­сте­ли на ко­ле­на и начнёт мо­лить­ся жарко, усерд­но, умо­ляя небо от­вра­тить как-ни­будь угро­жа­ю­щую бурю.

Потом, сдав по­пе­че­ние о своей уча­сти не­бе­сам, де­ла­ет­ся по­ко­ен и рав­но­ду­шен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пус­кал он в ход свои нрав­ствен­ные силы, так вол­но­вал­ся часто по целым дням, и толь­ко тогда разве очнётся с глу­бо­ким вздо­хом от оба­я­тель­ной мечты или от му­чи­тель­ной за­бо­ты, когда день скло­нит­ся к ве­че­ру и солн­це огром­ным шаром ста­нет ве­ли­ко­леп­но опус­кать­ся за четырёхэтаж­ный дом.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Слу­ча­ет­ся и то, что он ис­пол­нит­ся пре­зре­ни­ем к люд­ско­му по­ро­ку, ко лжи, к кле­ве­те, к раз­ли­то­му в мире злу и раз­го­рит­ся же­ла­ни­ем ука­зать че­ло­ве­ку на его язвы, и вдруг за­го­ра­ют­ся в нём мысли, ходят и гу­ля­ют в го­ло­ве, как волны в море, потом вы­рас­та­ют в на­ме­ре­ния, за­жгут всю кровь в нём, за­дви­га­ют­ся му­ску­лы его, на­пря­гут­ся жилы, на­ме­ре­ния пре­об­ра­жа­ют­ся в стрем­ле­ния: он, дви­жи­мый нрав­ствен­ною силою, в одну ми­ну­ту быст­ро из­ме­нит две-три позы, с бли­ста­ю­щи­ми гла­за­ми при­вста­нет до по­ло­ви­ны на по­сте­ли, про­тя­нет руку и вдох­но­вен­но ози­ра­ет­ся кру­гом... Вот-вот стрем­ле­ние осу­ще­ствит­ся, об­ра­тит­ся в по­двиг... и тогда, гос­по­ди! Каких чудес, каких бла­гих по­след­ствий могли бы ожи­дать от та­ко­го вы­со­ко­го уси­лия!..

Но, смот­ришь, про­мелькнёт утро, день уже кло­нит­ся к ве­че­ру, а с ним кло­нят­ся к покою и утомлённые силы Об­ло­мо­ва: бури и вол­не­ния сми­ря­ют­ся в душе, го­ло­ва отрезв­ля­ет­ся от дум, кровь мед­лен­нее про­би­ра­ет­ся по жилам. Об­ло­мов тихо, за­дум­чи­во пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину и, устре­мив пе­чаль­ный взгляд в окно, к небу, с гру­стью про­во­жа­ет гла­за­ми солн­це, ве­ли­ко­леп­но са­дя­ще­е­ся за чей-то четырёхэтаж­ный дом.

И сколь­ко, сколь­ко раз он про­во­жал так сол­неч­ный закат!

На­ут­ро опять жизнь, опять вол­не­ния, мечты! Он любит во­об­ра­зить себя ино­гда каким-ни­будь не­по­бе­ди­мым пол­ко­вод­цем, перед ко­то­рым не толь­ко На­по­ле­он, но и Ерус­лан Ла­за­ре­вич ни­че­го не зна­чит; вы­ду­ма­ет войну и при­чи­ну её: у него хлы­нут, на­при­мер, на­ро­ды из Аф­ри­ки в Ев­ро­пу, или устро­ит он новые кре­сто­вые по­хо­ды и воюет, ре­ша­ет участь на­ро­дов, разо­ря­ет го­ро­да, щадит, каз­нит, ока­зы­ва­ет по­дви­ги добра и ве­ли­ко­ду­шия.

Или изберёт он арену мыс­ли­те­ля, ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка: все по­кло­ня­ют­ся ему; он по­жи­на­ет лавры; толпа го­ня­ет­ся за ним, вос­кли­цая: «По­смот­ри­те, по­смот­ри­те, вот идёт Об­ло­мов, наш зна­ме­ни­тый Илья Ильич!»

В горь­кие ми­ну­ты он стра­да­ет от забот, перевёрты­ва­ет­ся с боку на бок, ляжет лицом вниз, ино­гда даже со­всем по­те­ря­ет­ся; тогда он вста­нет с по­сте­ли на ко­ле­на и начнёт мо­лить­ся жарко, усерд­но, умо­ляя небо от­вра­тить как-ни­будь угро­жа­ю­щую бурю.

Потом, сдав по­пе­че­ние о своей уча­сти не­бе­сам, де­ла­ет­ся по­ко­ен и рав­но­ду­шен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пус­кал он в ход свои нрав­ствен­ные силы, так вол­но­вал­ся часто по целым дням, и толь­ко тогда разве очнётся с глу­бо­ким вздо­хом от оба­я­тель­ной мечты или от му­чи­тель­ной за­бо­ты, когда день скло­нит­ся к ве­че­ру и солн­це огром­ным шаром ста­нет ве­ли­ко­леп­но опус­кать­ся за четырёхэтаж­ный дом.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Слу­ча­ет­ся и то, что он ис­пол­нит­ся пре­зре­ни­ем к люд­ско­му по­ро­ку, ко лжи, к кле­ве­те, к раз­ли­то­му в мире злу и раз­го­рит­ся же­ла­ни­ем ука­зать че­ло­ве­ку на его язвы, и вдруг за­го­ра­ют­ся в нём мысли, ходят и гу­ля­ют в го­ло­ве, как волны в море, потом вы­рас­та­ют в на­ме­ре­ния, за­жгут всю кровь в нём, за­дви­га­ют­ся му­ску­лы его, на­пря­гут­ся жилы, на­ме­ре­ния пре­об­ра­жа­ют­ся в стрем­ле­ния: он, дви­жи­мый нрав­ствен­ною силою, в одну ми­ну­ту быст­ро из­ме­нит две-три позы, с бли­ста­ю­щи­ми гла­за­ми при­вста­нет до по­ло­ви­ны на по­сте­ли, про­тя­нет руку и вдох­но­вен­но ози­ра­ет­ся кру­гом... Вот-вот стрем­ле­ние осу­ще­ствит­ся, об­ра­тит­ся в по­двиг... и тогда, гос­по­ди! Каких чудес, каких бла­гих по­след­ствий могли бы ожи­дать от та­ко­го вы­со­ко­го уси­лия!..

Но, смот­ришь, про­мелькнёт утро, день уже кло­нит­ся к ве­че­ру, а с ним кло­нят­ся к покою и утомлённые силы Об­ло­мо­ва: бури и вол­не­ния сми­ря­ют­ся в душе, го­ло­ва отрезв­ля­ет­ся от дум, кровь мед­лен­нее про­би­ра­ет­ся по жилам. Об­ло­мов тихо, за­дум­чи­во пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся на спину и, устре­мив пе­чаль­ный взгляд в окно, к небу, с гру­стью про­во­жа­ет гла­за­ми солн­це, ве­ли­ко­леп­но са­дя­ще­е­ся за чей-то четырёхэтаж­ный дом.

И сколь­ко, сколь­ко раз он про­во­жал так сол­неч­ный закат!

На­ут­ро опять жизнь, опять вол­не­ния, мечты! Он любит во­об­ра­зить себя ино­гда каким-ни­будь не­по­бе­ди­мым пол­ко­вод­цем, перед ко­то­рым не толь­ко На­по­ле­он, но и Ерус­лан Ла­за­ре­вич ни­че­го не зна­чит; вы­ду­ма­ет войну и при­чи­ну её: у него хлы­нут, на­при­мер, на­ро­ды из Аф­ри­ки в Ев­ро­пу, или устро­ит он новые кре­сто­вые по­хо­ды и воюет, ре­ша­ет участь на­ро­дов, разо­ря­ет го­ро­да, щадит, каз­нит, ока­зы­ва­ет по­дви­ги добра и ве­ли­ко­ду­шия.

Или изберёт он арену мыс­ли­те­ля, ве­ли­ко­го ху­дож­ни­ка: все по­кло­ня­ют­ся ему; он по­жи­на­ет лавры; толпа го­ня­ет­ся за ним, вос­кли­цая: «По­смот­ри­те, по­смот­ри­те, вот идёт Об­ло­мов, наш зна­ме­ни­тый Илья Ильич!»

В горь­кие ми­ну­ты он стра­да­ет от забот, перевёрты­ва­ет­ся с боку на бок, ляжет лицом вниз, ино­гда даже со­всем по­те­ря­ет­ся; тогда он вста­нет с по­сте­ли на ко­ле­на и начнёт мо­лить­ся жарко, усерд­но, умо­ляя небо от­вра­тить как-ни­будь угро­жа­ю­щую бурю.

Потом, сдав по­пе­че­ние о своей уча­сти не­бе­сам, де­ла­ет­ся по­ко­ен и рав­но­ду­шен ко всему на свете, а буря там как себе хочет.

Так пус­кал он в ход свои нрав­ствен­ные силы, так вол­но­вал­ся часто по целым дням, и толь­ко тогда разве очнётся с глу­бо­ким вздо­хом от оба­я­тель­ной мечты или от му­чи­тель­ной за­бо­ты, когда день скло­нит­ся к ве­че­ру и солн­це огром­ным шаром ста­нет ве­ли­ко­леп­но опус­кать­ся за четырёхэтаж­ный дом.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)