Вечер был све­жий, тёплый и ясный; по­го­да раз­гу­ля­лась ещё с утра. Рас­коль­ни­ков шёл в свою квар­ти­ру; он спе­шил. Ему хо­те­лось кон­чить всё до за­ка­та солн­ца. До тех же пор не хо­те­лось бы с кем-ни­будь по­встре­чать­ся. Под­ни­ма­ясь в свою квар­ти­ру, он за­ме­тил, что На­ста­сья, ото­рвав­шись от са­мо­ва­ра, при­сталь­но сле­дит за ним и про­во­жа­ет его гла­за­ми. «Уж нет ли кого у меня?»  — по­ду­мал он. Ему с от­вра­ще­ни­ем по­ме­ре­щил­ся Пор­фи­рий. Но, дойдя до своей ком­на­ты и от­во­рив её, он уви­дел Ду­неч­ку. Она си­де­ла одна-одинёшень­ка, в глу­бо­ком раз­ду­мье и, ка­жет­ся, давно уже ждала его. Он оста­но­вил­ся на по­ро­ге. Она при­вста­ла с ди­ва­на в ис­пу­ге и вы­пря­ми­лась пред ним. Её взгляд, не­по­движ­но устремлённый на него, изоб­ра­жал ужас и не­уто­ли­мую скорбь. И по од­но­му этому взгля­ду он уже понял сразу, что ей всё из­вест­но.

— Что же, мне вхо­дить к тебе или уйти?  — спро­сил он не­до­вер­чи­во.

— Я целый день си­де­ла у Софьи Семёновны; мы ждали тебя обе. Мы ду­ма­ли, что ты не­пре­мен­но туда зайдёшь.

Рас­коль­ни­ков вошёл в ком­на­ту и в из­не­мо­же­нии сел на стул.

— Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хо­те­лось хоть в эту-то ми­ну­ту вла­деть собою впол­не.

Он не­до­вер­чи­во вски­нул на неё гла­за­ми.

— Где же ты был всю ночь?

— Не помню хо­ро­шо; ви­дишь, сест­ра, я окон­ча­тель­но хотел ре­шить­ся и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и по­кон­чить, но... я не ре­шил­ся...  — про­шеп­тал он, опять не­до­вер­чи­во взгля­ды­вая на Дуню.

— Слава Богу! А как мы бо­я­лись имен­но этого, я и Софья Семёновна! Стало быть, ты в жизнь ещё ве­ру­ешь: слава Богу, слава Богу!

Рас­коль­ни­ков горь­ко усмех­нул­ся.

— Я не ве­ро­вал, а сей­час вме­сте с ма­те­рью, об­няв­шись, пла­ка­ли; я не верую, а её про­сил за себя мо­лить­ся. Это Бог знает как де­ла­ет­ся, Ду­неч­ка, и я ни­че­го в этом не по­ни­маю.

— Ты у ма­те­ри был? Ты же ей и ска­зал?  — в ужасе вос­клик­ну­ла Дуня.  — Не­уже­ли ты ре­шил­ся ска­зать?

— Нет, не ска­зал... сло­ва­ми; но она мно­гое по­ня­ла. Она слы­ша­ла ночью, как ты бре­ди­ла. Я уве­рен, что она уже по­ло­ви­ну по­ни­ма­ет. Я, может быть, дурно сде­лал, что за­хо­дил. Уж и не знаю, для чего я даже и за­хо­дил-то. Я низ­кий че­ло­век, Дуня.

— Низ­кий че­ло­век, а на стра­да­нье готов идти! Ведь ты идёшь же?

— Иду. Сей­час. Да, чтоб из­бе­жать этого стыда, я и хотел уто­пить­ся, Дуня, но по­ду­мал, уже стоя над водой, что если я счи­тал себя до сей поры силь­ным, то пусть же я и стыда те­перь не убо­юсь,  — ска­зал он, за­бе­гая наперёд.  — Это гор­дость, Дуня?

— Гор­дость, Родя.

Как будто огонь блес­нул в его по­тух­ших гла­зах; ему точно при­ят­но стало, что он ещё горд.

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Вечер был све­жий, тёплый и ясный; по­го­да раз­гу­ля­лась ещё с утра. Рас­коль­ни­ков шёл в свою квар­ти­ру; он спе­шил. Ему хо­те­лось кон­чить всё до за­ка­та солн­ца. До тех же пор не хо­те­лось бы с кем-ни­будь по­встре­чать­ся. Под­ни­ма­ясь в свою квар­ти­ру, он за­ме­тил, что На­ста­сья, ото­рвав­шись от са­мо­ва­ра, при­сталь­но сле­дит за ним и про­во­жа­ет его гла­за­ми. «Уж нет ли кого у меня?»  — по­ду­мал он. Ему с от­вра­ще­ни­ем по­ме­ре­щил­ся Пор­фи­рий. Но, дойдя до своей ком­на­ты и от­во­рив её, он уви­дел Ду­неч­ку. Она си­де­ла одна-одинёшень­ка, в глу­бо­ком раз­ду­мье и, ка­жет­ся, давно уже ждала его. Он оста­но­вил­ся на по­ро­ге. Она при­вста­ла с ди­ва­на в ис­пу­ге и вы­пря­ми­лась пред ним. Её взгляд, не­по­движ­но устремлённый на него, изоб­ра­жал ужас и не­уто­ли­мую скорбь. И по од­но­му этому взгля­ду он уже понял сразу, что ей всё из­вест­но.

— Что же, мне вхо­дить к тебе или уйти?  — спро­сил он не­до­вер­чи­во.

— Я целый день си­де­ла у Софьи Семёновны; мы ждали тебя обе. Мы ду­ма­ли, что ты не­пре­мен­но туда зайдёшь.

Рас­коль­ни­ков вошёл в ком­на­ту и в из­не­мо­же­нии сел на стул.

— Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хо­те­лось хоть в эту-то ми­ну­ту вла­деть собою впол­не.

Он не­до­вер­чи­во вски­нул на неё гла­за­ми.

— Где же ты был всю ночь?

— Не помню хо­ро­шо; ви­дишь, сест­ра, я окон­ча­тель­но хотел ре­шить­ся и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и по­кон­чить, но... я не ре­шил­ся...  — про­шеп­тал он, опять не­до­вер­чи­во взгля­ды­вая на Дуню.

— Слава Богу! А как мы бо­я­лись имен­но этого, я и Софья Семёновна! Стало быть, ты в жизнь ещё ве­ру­ешь: слава Богу, слава Богу!

Рас­коль­ни­ков горь­ко усмех­нул­ся.

— Я не ве­ро­вал, а сей­час вме­сте с ма­те­рью, об­няв­шись, пла­ка­ли; я не верую, а её про­сил за себя мо­лить­ся. Это Бог знает как де­ла­ет­ся, Ду­неч­ка, и я ни­че­го в этом не по­ни­маю.

— Ты у ма­те­ри был? Ты же ей и ска­зал?  — в ужасе вос­клик­ну­ла Дуня.  — Не­уже­ли ты ре­шил­ся ска­зать?

— Нет, не ска­зал... сло­ва­ми; но она мно­гое по­ня­ла. Она слы­ша­ла ночью, как ты бре­ди­ла. Я уве­рен, что она уже по­ло­ви­ну по­ни­ма­ет. Я, может быть, дурно сде­лал, что за­хо­дил. Уж и не знаю, для чего я даже и за­хо­дил-то. Я низ­кий че­ло­век, Дуня.

— Низ­кий че­ло­век, а на стра­да­нье готов идти! Ведь ты идёшь же?

— Иду. Сей­час. Да, чтоб из­бе­жать этого стыда, я и хотел уто­пить­ся, Дуня, но по­ду­мал, уже стоя над водой, что если я счи­тал себя до сей поры силь­ным, то пусть же я и стыда те­перь не убо­юсь,  — ска­зал он, за­бе­гая наперёд.  — Это гор­дость, Дуня?

— Гор­дость, Родя.

Как будто огонь блес­нул в его по­тух­ших гла­зах; ему точно при­ят­но стало, что он ещё горд.

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Вечер был све­жий, тёплый и ясный; по­го­да раз­гу­ля­лась ещё с утра. Рас­коль­ни­ков шёл в свою квар­ти­ру; он спе­шил. Ему хо­те­лось кон­чить всё до за­ка­та солн­ца. До тех же пор не хо­те­лось бы с кем-ни­будь по­встре­чать­ся. Под­ни­ма­ясь в свою квар­ти­ру, он за­ме­тил, что На­ста­сья, ото­рвав­шись от са­мо­ва­ра, при­сталь­но сле­дит за ним и про­во­жа­ет его гла­за­ми. «Уж нет ли кого у меня?»  — по­ду­мал он. Ему с от­вра­ще­ни­ем по­ме­ре­щил­ся Пор­фи­рий. Но, дойдя до своей ком­на­ты и от­во­рив её, он уви­дел Ду­неч­ку. Она си­де­ла одна-одинёшень­ка, в глу­бо­ком раз­ду­мье и, ка­жет­ся, давно уже ждала его. Он оста­но­вил­ся на по­ро­ге. Она при­вста­ла с ди­ва­на в ис­пу­ге и вы­пря­ми­лась пред ним. Её взгляд, не­по­движ­но устремлённый на него, изоб­ра­жал ужас и не­уто­ли­мую скорбь. И по од­но­му этому взгля­ду он уже понял сразу, что ей всё из­вест­но.

— Что же, мне вхо­дить к тебе или уйти?  — спро­сил он не­до­вер­чи­во.

— Я целый день си­де­ла у Софьи Семёновны; мы ждали тебя обе. Мы ду­ма­ли, что ты не­пре­мен­но туда зайдёшь.

Рас­коль­ни­ков вошёл в ком­на­ту и в из­не­мо­же­нии сел на стул.

— Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хо­те­лось хоть в эту-то ми­ну­ту вла­деть собою впол­не.

Он не­до­вер­чи­во вски­нул на неё гла­за­ми.

— Где же ты был всю ночь?

— Не помню хо­ро­шо; ви­дишь, сест­ра, я окон­ча­тель­но хотел ре­шить­ся и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и по­кон­чить, но... я не ре­шил­ся...  — про­шеп­тал он, опять не­до­вер­чи­во взгля­ды­вая на Дуню.

— Слава Богу! А как мы бо­я­лись имен­но этого, я и Софья Семёновна! Стало быть, ты в жизнь ещё ве­ру­ешь: слава Богу, слава Богу!

Рас­коль­ни­ков горь­ко усмех­нул­ся.

— Я не ве­ро­вал, а сей­час вме­сте с ма­те­рью, об­няв­шись, пла­ка­ли; я не верую, а её про­сил за себя мо­лить­ся. Это Бог знает как де­ла­ет­ся, Ду­неч­ка, и я ни­че­го в этом не по­ни­маю.

— Ты у ма­те­ри был? Ты же ей и ска­зал?  — в ужасе вос­клик­ну­ла Дуня.  — Не­уже­ли ты ре­шил­ся ска­зать?

— Нет, не ска­зал... сло­ва­ми; но она мно­гое по­ня­ла. Она слы­ша­ла ночью, как ты бре­ди­ла. Я уве­рен, что она уже по­ло­ви­ну по­ни­ма­ет. Я, может быть, дурно сде­лал, что за­хо­дил. Уж и не знаю, для чего я даже и за­хо­дил-то. Я низ­кий че­ло­век, Дуня.

— Низ­кий че­ло­век, а на стра­да­нье готов идти! Ведь ты идёшь же?

— Иду. Сей­час. Да, чтоб из­бе­жать этого стыда, я и хотел уто­пить­ся, Дуня, но по­ду­мал, уже стоя над водой, что если я счи­тал себя до сей поры силь­ным, то пусть же я и стыда те­перь не убо­юсь,  — ска­зал он, за­бе­гая наперёд.  — Это гор­дость, Дуня?

— Гор­дость, Родя.

Как будто огонь блес­нул в его по­тух­ших гла­зах; ему точно при­ят­но стало, что он ещё горд.

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Вечер был све­жий, тёплый и ясный; по­го­да раз­гу­ля­лась ещё с утра. Рас­коль­ни­ков шёл в свою квар­ти­ру; он спе­шил. Ему хо­те­лось кон­чить всё до за­ка­та солн­ца. До тех же пор не хо­те­лось бы с кем-ни­будь по­встре­чать­ся. Под­ни­ма­ясь в свою квар­ти­ру, он за­ме­тил, что На­ста­сья, ото­рвав­шись от са­мо­ва­ра, при­сталь­но сле­дит за ним и про­во­жа­ет его гла­за­ми. «Уж нет ли кого у меня?»  — по­ду­мал он. Ему с от­вра­ще­ни­ем по­ме­ре­щил­ся Пор­фи­рий. Но, дойдя до своей ком­на­ты и от­во­рив её, он уви­дел Ду­неч­ку. Она си­де­ла одна-одинёшень­ка, в глу­бо­ком раз­ду­мье и, ка­жет­ся, давно уже ждала его. Он оста­но­вил­ся на по­ро­ге. Она при­вста­ла с ди­ва­на в ис­пу­ге и вы­пря­ми­лась пред ним. Её взгляд, не­по­движ­но устремлённый на него, изоб­ра­жал ужас и не­уто­ли­мую скорбь. И по од­но­му этому взгля­ду он уже понял сразу, что ей всё из­вест­но.

— Что же, мне вхо­дить к тебе или уйти?  — спро­сил он не­до­вер­чи­во.

— Я целый день си­де­ла у Софьи Семёновны; мы ждали тебя обе. Мы ду­ма­ли, что ты не­пре­мен­но туда зайдёшь.

Рас­коль­ни­ков вошёл в ком­на­ту и в из­не­мо­же­нии сел на стул.

— Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хо­те­лось хоть в эту-то ми­ну­ту вла­деть собою впол­не.

Он не­до­вер­чи­во вски­нул на неё гла­за­ми.

— Где же ты был всю ночь?

— Не помню хо­ро­шо; ви­дишь, сест­ра, я окон­ча­тель­но хотел ре­шить­ся и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и по­кон­чить, но... я не ре­шил­ся...  — про­шеп­тал он, опять не­до­вер­чи­во взгля­ды­вая на Дуню.

— Слава Богу! А как мы бо­я­лись имен­но этого, я и Софья Семёновна! Стало быть, ты в жизнь ещё ве­ру­ешь: слава Богу, слава Богу!

Рас­коль­ни­ков горь­ко усмех­нул­ся.

— Я не ве­ро­вал, а сей­час вме­сте с ма­те­рью, об­няв­шись, пла­ка­ли; я не верую, а её про­сил за себя мо­лить­ся. Это Бог знает как де­ла­ет­ся, Ду­неч­ка, и я ни­че­го в этом не по­ни­маю.

— Ты у ма­те­ри был? Ты же ей и ска­зал?  — в ужасе вос­клик­ну­ла Дуня.  — Не­уже­ли ты ре­шил­ся ска­зать?

— Нет, не ска­зал... сло­ва­ми; но она мно­гое по­ня­ла. Она слы­ша­ла ночью, как ты бре­ди­ла. Я уве­рен, что она уже по­ло­ви­ну по­ни­ма­ет. Я, может быть, дурно сде­лал, что за­хо­дил. Уж и не знаю, для чего я даже и за­хо­дил-то. Я низ­кий че­ло­век, Дуня.

— Низ­кий че­ло­век, а на стра­да­нье готов идти! Ведь ты идёшь же?

— Иду. Сей­час. Да, чтоб из­бе­жать этого стыда, я и хотел уто­пить­ся, Дуня, но по­ду­мал, уже стоя над водой, что если я счи­тал себя до сей поры силь­ным, то пусть же я и стыда те­перь не убо­юсь,  — ска­зал он, за­бе­гая наперёд.  — Это гор­дость, Дуня?

— Гор­дость, Родя.

Как будто огонь блес­нул в его по­тух­ших гла­зах; ему точно при­ят­но стало, что он ещё горд.

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

Вечер был све­жий, тёплый и ясный; по­го­да раз­гу­ля­лась ещё с утра. Рас­коль­ни­ков шёл в свою квар­ти­ру; он спе­шил. Ему хо­те­лось кон­чить всё до за­ка­та солн­ца. До тех же пор не хо­те­лось бы с кем-ни­будь по­встре­чать­ся. Под­ни­ма­ясь в свою квар­ти­ру, он за­ме­тил, что На­ста­сья, ото­рвав­шись от са­мо­ва­ра, при­сталь­но сле­дит за ним и про­во­жа­ет его гла­за­ми. «Уж нет ли кого у меня?»  — по­ду­мал он. Ему с от­вра­ще­ни­ем по­ме­ре­щил­ся Пор­фи­рий. Но, дойдя до своей ком­на­ты и от­во­рив её, он уви­дел Ду­неч­ку. Она си­де­ла одна-одинёшень­ка, в глу­бо­ком раз­ду­мье и, ка­жет­ся, давно уже ждала его. Он оста­но­вил­ся на по­ро­ге. Она при­вста­ла с ди­ва­на в ис­пу­ге и вы­пря­ми­лась пред ним. Её взгляд, не­по­движ­но устремлённый на него, изоб­ра­жал ужас и не­уто­ли­мую скорбь. И по од­но­му этому взгля­ду он уже понял сразу, что ей всё из­вест­но.

— Что же, мне вхо­дить к тебе или уйти?  — спро­сил он не­до­вер­чи­во.

— Я целый день си­де­ла у Софьи Семёновны; мы ждали тебя обе. Мы ду­ма­ли, что ты не­пре­мен­но туда зайдёшь.

Рас­коль­ни­ков вошёл в ком­на­ту и в из­не­мо­же­нии сел на стул.

— Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хо­те­лось хоть в эту-то ми­ну­ту вла­деть собою впол­не.

Он не­до­вер­чи­во вски­нул на неё гла­за­ми.

— Где же ты был всю ночь?

— Не помню хо­ро­шо; ви­дишь, сест­ра, я окон­ча­тель­но хотел ре­шить­ся и много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и по­кон­чить, но... я не ре­шил­ся...  — про­шеп­тал он, опять не­до­вер­чи­во взгля­ды­вая на Дуню.

— Слава Богу! А как мы бо­я­лись имен­но этого, я и Софья Семёновна! Стало быть, ты в жизнь ещё ве­ру­ешь: слава Богу, слава Богу!

Рас­коль­ни­ков горь­ко усмех­нул­ся.

— Я не ве­ро­вал, а сей­час вме­сте с ма­те­рью, об­няв­шись, пла­ка­ли; я не верую, а её про­сил за себя мо­лить­ся. Это Бог знает как де­ла­ет­ся, Ду­неч­ка, и я ни­че­го в этом не по­ни­маю.

— Ты у ма­те­ри был? Ты же ей и ска­зал?  — в ужасе вос­клик­ну­ла Дуня.  — Не­уже­ли ты ре­шил­ся ска­зать?

— Нет, не ска­зал... сло­ва­ми; но она мно­гое по­ня­ла. Она слы­ша­ла ночью, как ты бре­ди­ла. Я уве­рен, что она уже по­ло­ви­ну по­ни­ма­ет. Я, может быть, дурно сде­лал, что за­хо­дил. Уж и не знаю, для чего я даже и за­хо­дил-то. Я низ­кий че­ло­век, Дуня.

— Низ­кий че­ло­век, а на стра­да­нье готов идти! Ведь ты идёшь же?

— Иду. Сей­час. Да, чтоб из­бе­жать этого стыда, я и хотел уто­пить­ся, Дуня, но по­ду­мал, уже стоя над водой, что если я счи­тал себя до сей поры силь­ным, то пусть же я и стыда те­перь не убо­юсь,  — ска­зал он, за­бе­гая наперёд.  — Это гор­дость, Дуня?

— Гор­дость, Родя.

Как будто огонь блес­нул в его по­тух­ших гла­зах; ему точно при­ят­но стало, что он ещё горд.

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)