Захар от­во­рил дверь.

— Вы чего ле­жи­те-то опять?  — спро­сил он.

— Не мешай; ви­дишь, читаю!  — от­ры­ви­сто ска­зал Об­ло­мов.

— Пора умы­вать­ся да пи­сать,  — го­во­рил не­от­вяз­чи­вый Захар.

— Да, в самом деле пора,  — оч­нул­ся Илья Ильич.  — Сей­час: ты поди. Я по­ду­маю.

— И когда это он успел опять лечь-то!  — вор­чал Захар, пры­гая на печку.  — Про­во­рен! Об­ло­мов успел, од­на­ко ж, про­чи­тать по­жел­тев­шую от вре­ме­ни стра­ни­цу, на ко­то­рой чте­ние пре­рва­но было с месяц назад. Он по­ло­жил книгу на место и зев­нул, потом по­гру­зил­ся в не­от­вяз­чи­вую думу о «двух не­сча­сти­ях».

— Какая скука!  — шеп­тал он, то вы­тя­ги­вая, то под­жи­мая ноги.

Его кло­ни­ло к неге и меч­там; он об­ра­щал глаза к небу, искал сво­е­го лю­би­мо­го све­ти­ла, но оно было на самом зе­ни­те и толь­ко от­ли­ва­ло осле­пи­тель­ным блес­ком из­вест­ко­вую стену дома, за ко­то­рой за­ка­ты­ва­лось по ве­че­рам в виду Об­ло­мо­ва. «Нет, пре­жде дело,  — стро­го по­ду­мал он,  — а потом...»

Де­ре­вен­ское утро давно про­шло, и пе­тер­бург­ское было на ис­хо­де. До Ильи Ильи­ча до­ле­тал со двора сме­шан­ный шум че­ло­ве­че­ских и не­че­ло­ве­че­ских го­ло­сов: пенье ко­чу­ю­щих ар­ти­стов, со­про­вож­да­е­мое боль­шею ча­стию лаем собак. При­хо­ди­ли по­ка­зы­вать и зверя мор­ско­го, при­но­си­ли и пред­ла­га­ли на раз­ные го­ло­са все­воз­мож­ные про­дук­ты.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Захар от­во­рил дверь.

— Вы чего ле­жи­те-то опять?  — спро­сил он.

— Не мешай; ви­дишь, читаю!  — от­ры­ви­сто ска­зал Об­ло­мов.

— Пора умы­вать­ся да пи­сать,  — го­во­рил не­от­вяз­чи­вый Захар.

— Да, в самом деле пора,  — оч­нул­ся Илья Ильич.  — Сей­час: ты поди. Я по­ду­маю.

— И когда это он успел опять лечь-то!  — вор­чал Захар, пры­гая на печку.  — Про­во­рен! Об­ло­мов успел, од­на­ко ж, про­чи­тать по­жел­тев­шую от вре­ме­ни стра­ни­цу, на ко­то­рой чте­ние пре­рва­но было с месяц назад. Он по­ло­жил книгу на место и зев­нул, потом по­гру­зил­ся в не­от­вяз­чи­вую думу о «двух не­сча­сти­ях».

— Какая скука!  — шеп­тал он, то вы­тя­ги­вая, то под­жи­мая ноги.

Его кло­ни­ло к неге и меч­там; он об­ра­щал глаза к небу, искал сво­е­го лю­би­мо­го све­ти­ла, но оно было на самом зе­ни­те и толь­ко от­ли­ва­ло осле­пи­тель­ным блес­ком из­вест­ко­вую стену дома, за ко­то­рой за­ка­ты­ва­лось по ве­че­рам в виду Об­ло­мо­ва. «Нет, пре­жде дело,  — стро­го по­ду­мал он,  — а потом...»

Де­ре­вен­ское утро давно про­шло, и пе­тер­бург­ское было на ис­хо­де. До Ильи Ильи­ча до­ле­тал со двора сме­шан­ный шум че­ло­ве­че­ских и не­че­ло­ве­че­ских го­ло­сов: пенье ко­чу­ю­щих ар­ти­стов, со­про­вож­да­е­мое боль­шею ча­стию лаем собак. При­хо­ди­ли по­ка­зы­вать и зверя мор­ско­го, при­но­си­ли и пред­ла­га­ли на раз­ные го­ло­са все­воз­мож­ные про­дук­ты.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Захар от­во­рил дверь.

— Вы чего ле­жи­те-то опять?  — спро­сил он.

— Не мешай; ви­дишь, читаю!  — от­ры­ви­сто ска­зал Об­ло­мов.

— Пора умы­вать­ся да пи­сать,  — го­во­рил не­от­вяз­чи­вый Захар.

— Да, в самом деле пора,  — оч­нул­ся Илья Ильич.  — Сей­час: ты поди. Я по­ду­маю.

— И когда это он успел опять лечь-то!  — вор­чал Захар, пры­гая на печку.  — Про­во­рен! Об­ло­мов успел, од­на­ко ж, про­чи­тать по­жел­тев­шую от вре­ме­ни стра­ни­цу, на ко­то­рой чте­ние пре­рва­но было с месяц назад. Он по­ло­жил книгу на место и зев­нул, потом по­гру­зил­ся в не­от­вяз­чи­вую думу о «двух не­сча­сти­ях».

— Какая скука!  — шеп­тал он, то вы­тя­ги­вая, то под­жи­мая ноги.

Его кло­ни­ло к неге и меч­там; он об­ра­щал глаза к небу, искал сво­е­го лю­би­мо­го све­ти­ла, но оно было на самом зе­ни­те и толь­ко от­ли­ва­ло осле­пи­тель­ным блес­ком из­вест­ко­вую стену дома, за ко­то­рой за­ка­ты­ва­лось по ве­че­рам в виду Об­ло­мо­ва. «Нет, пре­жде дело,  — стро­го по­ду­мал он,  — а потом...»

Де­ре­вен­ское утро давно про­шло, и пе­тер­бург­ское было на ис­хо­де. До Ильи Ильи­ча до­ле­тал со двора сме­шан­ный шум че­ло­ве­че­ских и не­че­ло­ве­че­ских го­ло­сов: пенье ко­чу­ю­щих ар­ти­стов, со­про­вож­да­е­мое боль­шею ча­стию лаем собак. При­хо­ди­ли по­ка­зы­вать и зверя мор­ско­го, при­но­си­ли и пред­ла­га­ли на раз­ные го­ло­са все­воз­мож­ные про­дук­ты.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Захар от­во­рил дверь.

— Вы чего ле­жи­те-то опять?  — спро­сил он.

— Не мешай; ви­дишь, читаю!  — от­ры­ви­сто ска­зал Об­ло­мов.

— Пора умы­вать­ся да пи­сать,  — го­во­рил не­от­вяз­чи­вый Захар.

— Да, в самом деле пора,  — оч­нул­ся Илья Ильич.  — Сей­час: ты поди. Я по­ду­маю.

— И когда это он успел опять лечь-то!  — вор­чал Захар, пры­гая на печку.  — Про­во­рен! Об­ло­мов успел, од­на­ко ж, про­чи­тать по­жел­тев­шую от вре­ме­ни стра­ни­цу, на ко­то­рой чте­ние пре­рва­но было с месяц назад. Он по­ло­жил книгу на место и зев­нул, потом по­гру­зил­ся в не­от­вяз­чи­вую думу о «двух не­сча­сти­ях».

— Какая скука!  — шеп­тал он, то вы­тя­ги­вая, то под­жи­мая ноги.

Его кло­ни­ло к неге и меч­там; он об­ра­щал глаза к небу, искал сво­е­го лю­би­мо­го све­ти­ла, но оно было на самом зе­ни­те и толь­ко от­ли­ва­ло осле­пи­тель­ным блес­ком из­вест­ко­вую стену дома, за ко­то­рой за­ка­ты­ва­лось по ве­че­рам в виду Об­ло­мо­ва. «Нет, пре­жде дело,  — стро­го по­ду­мал он,  — а потом...»

Де­ре­вен­ское утро давно про­шло, и пе­тер­бург­ское было на ис­хо­де. До Ильи Ильи­ча до­ле­тал со двора сме­шан­ный шум че­ло­ве­че­ских и не­че­ло­ве­че­ских го­ло­сов: пенье ко­чу­ю­щих ар­ти­стов, со­про­вож­да­е­мое боль­шею ча­стию лаем собак. При­хо­ди­ли по­ка­зы­вать и зверя мор­ско­го, при­но­си­ли и пред­ла­га­ли на раз­ные го­ло­са все­воз­мож­ные про­дук­ты.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)

Захар от­во­рил дверь.

— Вы чего ле­жи­те-то опять?  — спро­сил он.

— Не мешай; ви­дишь, читаю!  — от­ры­ви­сто ска­зал Об­ло­мов.

— Пора умы­вать­ся да пи­сать,  — го­во­рил не­от­вяз­чи­вый Захар.

— Да, в самом деле пора,  — оч­нул­ся Илья Ильич.  — Сей­час: ты поди. Я по­ду­маю.

— И когда это он успел опять лечь-то!  — вор­чал Захар, пры­гая на печку.  — Про­во­рен! Об­ло­мов успел, од­на­ко ж, про­чи­тать по­жел­тев­шую от вре­ме­ни стра­ни­цу, на ко­то­рой чте­ние пре­рва­но было с месяц назад. Он по­ло­жил книгу на место и зев­нул, потом по­гру­зил­ся в не­от­вяз­чи­вую думу о «двух не­сча­сти­ях».

— Какая скука!  — шеп­тал он, то вы­тя­ги­вая, то под­жи­мая ноги.

Его кло­ни­ло к неге и меч­там; он об­ра­щал глаза к небу, искал сво­е­го лю­би­мо­го све­ти­ла, но оно было на самом зе­ни­те и толь­ко от­ли­ва­ло осле­пи­тель­ным блес­ком из­вест­ко­вую стену дома, за ко­то­рой за­ка­ты­ва­лось по ве­че­рам в виду Об­ло­мо­ва. «Нет, пре­жде дело,  — стро­го по­ду­мал он,  — а потом...»

Де­ре­вен­ское утро давно про­шло, и пе­тер­бург­ское было на ис­хо­де. До Ильи Ильи­ча до­ле­тал со двора сме­шан­ный шум че­ло­ве­че­ских и не­че­ло­ве­че­ских го­ло­сов: пенье ко­чу­ю­щих ар­ти­стов, со­про­вож­да­е­мое боль­шею ча­стию лаем собак. При­хо­ди­ли по­ка­зы­вать и зверя мор­ско­го, при­но­си­ли и пред­ла­га­ли на раз­ные го­ло­са все­воз­мож­ные про­дук­ты.

Он лёг на спину и за­ло­жил обе руки под го­ло­ву. Илья Ильич за­нял­ся раз­ра­бот­кою плана име­ния. Он быст­ро про­бе­жал в уме не­сколь­ко серьёзных, ко­рен­ных ста­тей об об­ро­ке, о за­паш­ке, при­ду­мал новую меру, по­стро­же, про­тив лени и бро­дяж­ни­че­ства кре­стьян и перешёл к устрой­ству соб­ствен­но­го житья-бытья в де­рев­не.

Его за­ни­ма­ла по­строй­ка де­ре­вен­ско­го дома; он с удо­воль­стви­ем оста­но­вил­ся не­сколь­ко минут на рас­по­ло­же­нии ком­нат, опре­де­лил длину и ши­ри­ну сто­ло­вой, би­льярд­ной, по­ду­мал и о том, куда будет обращён ок­на­ми его ка­би­нет; даже вспом­нил о ме­бе­ли и ков­рах.

После этого рас­по­ло­жил фли­ге­ля дома, со­об­ра­зив число го­стей, ко­то­рое на­ме­ре­вал­ся при­ни­мать, отвёл место для ко­ню­шен, са­ра­ев, люд­ских и раз­ных дру­гих служб.

На­ко­нец об­ра­тил­ся к саду: он решил оста­вить все ста­рые ли­по­вые и ду­бо­вые де­ре­вья так, как они есть, а яб­ло­ни и груши уни­что­жить и на место их по­са­дить ака­ции; по­ду­мал было о парке, но, сде­лав в уме при­мер­но смету из­держ­кам, нашёл, что до­ро­го, и, от­ло­жив это до дру­го­го вре­ме­ни, перешёл к цвет­ни­кам и оран­же­ре­ям.

Тут мельк­ну­ла у него со­блаз­ни­тель­ная мысль о бу­ду­щих фрук­тах до того живо, что он вдруг перенёсся на не­сколь­ко лет вперёд в де­рев­ню, когда уж име­ние устро­е­но по его плану и когда он живёт там без­вы­езд­но.

(И. А. Гон­ча­ров «Об­ло­мов»)