На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу,  — всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тёмными гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иною фи­гу­рой. Но столь­ко злоб­но­го пре­зре­ния уже на­ко­пи­лось в душе мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, что, не­смот­ря на всю свою, ино­гда очень мо­ло­дую, ще­кот­ли­вость, он менее всего со­ве­стил­ся своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встре­че с иными зна­ко­мы­ми или с преж­ни­ми то­ва­ри­ща­ми, с ко­то­ры­ми во­об­ще он не любил встре­чать­ся...

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу,  — всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тёмными гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иною фи­гу­рой. Но столь­ко злоб­но­го пре­зре­ния уже на­ко­пи­лось в душе мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, что, не­смот­ря на всю свою, ино­гда очень мо­ло­дую, ще­кот­ли­вость, он менее всего со­ве­стил­ся своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встре­че с иными зна­ко­мы­ми или с преж­ни­ми то­ва­ри­ща­ми, с ко­то­ры­ми во­об­ще он не любил встре­чать­ся...

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу,  — всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тёмными гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иною фи­гу­рой. Но столь­ко злоб­но­го пре­зре­ния уже на­ко­пи­лось в душе мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, что, не­смот­ря на всю свою, ино­гда очень мо­ло­дую, ще­кот­ли­вость, он менее всего со­ве­стил­ся своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встре­че с иными зна­ко­мы­ми или с преж­ни­ми то­ва­ри­ща­ми, с ко­то­ры­ми во­об­ще он не любил встре­чать­ся...

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу,  — всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тёмными гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иною фи­гу­рой. Но столь­ко злоб­но­го пре­зре­ния уже на­ко­пи­лось в душе мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, что, не­смот­ря на всю свою, ино­гда очень мо­ло­дую, ще­кот­ли­вость, он менее всего со­ве­стил­ся своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встре­че с иными зна­ко­мы­ми или с преж­ни­ми то­ва­ри­ща­ми, с ко­то­ры­ми во­об­ще он не любил встре­чать­ся...

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)

На улице жара сто­я­ла страш­ная, к тому же ду­хо­та, тол­кот­ня, всюду извёстка, леса, кир­пич, пыль и та осо­бен­ная лет­няя вонь, столь из­вест­ная каж­до­му пе­тер­бурж­цу, не име­ю­ще­му воз­мож­но­сти на­нять дачу,  — всё это разом не­при­ят­но по­тряс­ло и без того уже рас­стро­ен­ные нервы юноши. Не­стер­пи­мая же вонь из рас­пи­воч­ных, ко­то­рых в этой части го­ро­да осо­бен­ное мно­же­ство, и пья­ные, по­ми­нут­но по­па­дав­ши­е­ся, не­смот­ря на буд­нее время, до­вер­ши­ли от­вра­ти­тель­ный и груст­ный ко­ло­рит кар­ти­ны. Чув­ство глу­бо­чай­ше­го омер­зе­ния мельк­ну­ло на миг в тон­ких чер­тах мо­ло­до­го че­ло­ве­ка. Кста­ти, он был за­ме­ча­тель­но хорош собою, с пре­крас­ны­ми тёмными гла­за­ми, тёмно-рус, ро­стом выше сред­не­го, тонок и стро­ен. Но скоро он впал как бы в глу­бо­кую за­дум­чи­вость, даже, вер­нее ска­зать, как бы в какое-то за­бытьё, и пошёл, уже не за­ме­чая окру­жа­ю­ще­го, да и не желая его за­ме­чать. Из­ред­ка толь­ко бор­мо­тал он что-то про себя, от своей при­выч­ки к мо­но­ло­гам, в ко­то­рой он сей­час сам себе при­знал­ся. В эту же ми­ну­ту он и сам со­зна­вал, что мысли его порою ме­ша­ют­ся и что он очень слаб: вто­рой день как уж он почти со­всем ни­че­го не ел.

Он был до того худо одет, что иной, даже и при­выч­ный че­ло­век, по­со­ве­стил­ся бы днём вы­хо­дить в таких лох­мо­тьях на улицу. Впро­чем, квар­тал был таков, что ко­стю­мом здесь было труд­но кого-ни­будь уди­вить. Бли­зость Сен­ной, оби­лие из­вест­ных за­ве­де­ний и, по пре­иму­ще­ству, це­хо­вое и ре­мес­лен­ное на­се­ле­ние, ску­чен­ное в этих се­ре­дин­ных пе­тер­бург­ских ули­цах и пе­ре­ул­ках, пест­ри­ли ино­гда общую па­но­ра­му та­ки­ми субъ­ек­та­ми, что стран­но было бы и удив­лять­ся при встре­че с иною фи­гу­рой. Но столь­ко злоб­но­го пре­зре­ния уже на­ко­пи­лось в душе мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, что, не­смот­ря на всю свою, ино­гда очень мо­ло­дую, ще­кот­ли­вость, он менее всего со­ве­стил­ся своих лох­мо­тьев на улице. Дру­гое дело при встре­че с иными зна­ко­мы­ми или с преж­ни­ми то­ва­ри­ща­ми, с ко­то­ры­ми во­об­ще он не любил встре­чать­ся...

(Ф. М. До­сто­ев­ский «Пре­ступ­ле­ние и на­ка­за­ние»)